Тейра Ри – Сказания Междукняжья. Прозрей (страница 3)

Почему именно оно? Казалось, он давно уже позабыл ту злополучную ночь. Конечно, девчонка долго являлась ему во снах, но не зря же говорят: время лечит. Вот и Берга оно излечило. С той поры четырнадцать лет минуло, все быльем поросло. Чего вдруг сейчас в памяти всплыло? Бред какой-то.

Берг перевел дух и предпринял очередную попытку двинуться. До стакана так и не дотянулся, но смог дернуть за ленту колокольчика над изголовьем и тем самым дал слугам знать, что очнулся. Пока ждал чьего-нибудь прихода, мысли то и дело возвращались к девчонке.

Неужто и правда четырнадцать лет прошло? Да-а-а. Время-то как незаметно летит. Интересно, если бы медведь не задрал ее тогда, какой бы она выросла? Едва ли Берг узнал бы ее сейчас при встрече. А она? Узнала бы того, кто погубил ее мать и пытался убить ее саму? Наверняка узнала бы. У него-то всего-навсего чуток морщин и шрамов прибавилось, да в плечах малость раздался, а в остальном…

Он придирчиво осмотрел свою спальню. Ну точно. Не только внешность – все осталось почти таким же, как и в юности.

Комната Берга была простой, но по-своему уютной. У правой от входа стены расположилась широкая кровать с резным деревянным изголовьем, над которым красовалась картина в позолоченной раме, изображающая коленопреклоненного перед Праматерью гонителя. У противоположной стены притулился столик с принадлежностями для умывания и зеркало. Чуть в стороне – большой сундук из темного дерева с латунными уголками, на котором возвышались кипы бумаг о колдовских преступлениях в кожаных переплетах. Под окном разместился письменный дубовый стол с обитым темно-синим бархатом креслом, тоже заваленный кучей бумаг и книг.

День выдался солнечным, и в полосах теплого, яркого света над паркетом кружились мелкие пылинки. Окно было немного приоткрыто, и с улицы доносились звуки проезжающих по каменной дороге повозок, выкрики возниц, болтовня и смех работающих в саду и хозяйственных постройках слуг.

Если бы Берг мог подойти к окну, то увидел бы главные ворота усадьбы и аккуратные клумбы, так любимые его матерью и сестрами. А еще разглядел бы на горизонте громаду Сторожного монастыря, которая стояла на высоком холме и отбрасывала тень на добрую треть Надмирного града.

Улица, на которой жила семья Берга, называлась Верной и была особенной. Здесь обитали семьи древнейших родов гонителей и тех, кто снискал благосклонность Вящего Совета своими богоугодными деяниями.

Увидеть Сторожный монастырь Бергу хотелось очень. Высоченные стены из темного, идеально гладкого камня, привезенного прямиком из Гиблых гор Заградного княжества, всегда его успокаивали, особенно в такие моменты, как сейчас. Берг не смел признаться в этом даже самому себе, но в глубине души он был напуган – странное чувство, давно задушенное на корню, теперь зарождалось вновь и вызывало неподдельную тревогу. Такого колдовства, как в той деревне, Берг прежде не видывал и не ощущал. Чутье подсказывало, что на земли Междукняжья пришла большая беда, с которой даже гонителям будет нелегко тягаться.

Его догадки подтвердил отец, пришедший в спальню вместе со слугами и семейным лекарем Гордеем Пахомычем. Лекарь, худой лысеющий старичок с седой козлиной бородкой и впалыми от вечного недосыпа слезящимися глазами, поздоровался, достал из своего чемоданчика очки и тут же принялся осматривать больного.

– Очнулся, – в голосе Велимира, отца Берга, слышалось все сразу: и радость, и облегчение, и злость, и упрек. Берг прекрасно знал этот тон, как и выражение лица родителя. Когда Велимир смотрел так, не миновать сыну хорошей взбучки.

Хотя чего уж там, Берг и сам нередко зыркал так же на бестолковых но́вков и малу́шей. Глупо было отрицать, что они с отцом похожи практически во всем. Это старшие сестры пошли в мать – светловолосую, голубоглазую, а Берг унаследовал от отца не только богатырский рост и разворот плеч, но и жесткую шевелюру, схожую цветом с бурой медвежьей шерстью. От него же достались и глаза – карие, до того темные, что радужка почти сливалась с черным зрачком. Даже бо́роды отец и сын стригли одинаково: коротко, аккуратно, так, чтобы лицо выглядело суровее, но при этом не походило на разбойничью рожу.

Берг хотел поздороваться с лекарем и хоть что-нибудь ответить отцу, но вместо этого с губ сорвался лишь нечленораздельный хрип.

– Нет, нет, – спохватился Гордей Пахомыч, – рано тебе еще говорить, господарь Берг.

При помощи пары слуг лекарь уже успел снять часть пропитавшихся кровью и сукровицей повязок с тела Берга, и бережно приступил к чистке ран. Не впервой поразился Берг ловкости костлявых рук и той уверенности, с которой тщедушный на первый взгляд старичок выполнял свою работу.

– Хорошо. Очень хорошо, – бормотал себе под нос Гордей Пахомыч. – Терпи, господарь. Чай не впервой. Подлатаем тебя. Будешь бойчее прежнего.

Берг с трудом выдавил благодарную улыбку. Гордея Пахомыча он знал с пеленок и в его компетентности ни на миг не сомневался, но боль оттого меньше не становилась. А под пристальным взглядом отца еще и тошнота накатывать начала. Велимир пока что не произнес больше ни слова, но Берг и без того все понял – дела плохи. Да и могло ли быть иначе, если даже сам Берг, будучи одним из опытнейших и сильнейших гонителей, едва на тот свет не отправился.

Гордей Пахомыч провозился с пациентом около получаса. Промыл и перевязал заново все раны, напоил кучей обезболивающих и противовоспалительных отваров, раздал указания слугам, которым надлежало ухаживать за господином, и выпроводил их из комнаты. А потом помог Бергу сесть в кровати, бережно обложил пациента с боков подушками для удобства и посмотрел на него тяжелым, обеспокоенным взглядом.

– Мне ведь нет нужды объяснять тебе, господарь, благодаря кому ты выжил? Кабы оно тебя оставило, помер бы на том суку.

Берг насупился и, хотя после выпитых отваров голос вернулся, промолчал, предпочтя сделать вид, что не расслышал слов лекаря, но тот не унимался.

– О твоем упрямстве, господарь, в Надмирном граде давно легенды слагают. Даже батюшку своего в этом переплюнул, – кивнул Гордей Пахомыч в сторону стоя́щего у стены Велимира. – Да только знать надо, где то упрямство применять. Я видел, как ты на свет появился, но видеть, как ты помрешь, не желаю. А ты непременно вскорости помрешь, господарь, коль хоть на день волю ему не дашь и не задобришь. Оно уже злобится, ой как злобится. Чуешь ведь? – Гордей Пахомыч пристально всмотрелся в лицо Берга, но не найдя там и тени реакции на свои слова, разочарованно покачал головой и, взяв свой лекарский чемоданчик, направился к двери. – Я предупредил, – уже распахнув створку, обратился он к Велимиру. – Тебе ли не знать, что я прав, вершитель. Хоть ты на сына повлияй, иначе в следующий раз непременно снимешь с сука его труп.

Гордей Пахомыч сухо попрощался и ушел, раздраженный и приунывший. Берг и Велимир остались вдвоем. Какое-то время просто молча таращились друг на друга из-под нахмуренных бровей.

– Насколько все плохо? – просипел Берг, не выдержав гнетущего молчания, говорить все еще было тяжеловато.

Вместо ответа Велимир в два шага преодолел расстояние от стены до кровати и отвесил сыну затрещину. У Берга искры посыпались из глаз.

– Ты, баран безмозглый, какого лешего туда в одиночку полез?

Берг зашипел сквозь стиснутые зубы, когда на очередной подзатыльник каждая рана на теле отозвалась вспышкой боли.

– Совсем ополоумел, олух? – Велимир не кричал, но от звука его голоса, казалось, задрожал разом весь дом. – Ты почему не отступил, если понял, что дело дрянь? Разве этому я тебя учил?

Велимир замахнулся снова, но Берг перехватил его руку, наплевав на слабость.

– Ты учил меня, – сказал он твердо, глядя отцу прямо в глаза, – что гонитель никогда не должен ставить свою жизнь выше жизней тех, кого клялся защищать.

Взгляд Велимира переменился, бушующий в нем гнев затух и уступил место усталости, волнению и гордости с крупицей нежности. Он опустился на край кровати и вдруг обнял сына. Так крепко, что чуть не сломал Бергу еще пару ребер.

– Дурак ты, Вьюжик. Какой же ты у нас с мамкой дурак. О стариках-то своих и сестрах хоть иногда думай. Кому бы лучше стало, помри ты там? Спасти никого все равно бы не спас, а нам бы горя сколько принес.

– Ты что-то размяк с годами, бать, – Берг похлопал отца по спине, но из объятий вырываться не стал.

Назвать стариком крепкого, полного сил Велимира ни у кого язык бы не повернулся, хоть ему и было уже шестьдесят два. Но Берг не мог не признать, что седины у отца и правда прибавилось, как и морщин, и от этого сделалось грустно. Зато от домашнего детского прозвища «Вьюжик» по телу разлилось тепло, повеяло заботой, родительской любовью, будто и не было никогда никаких сражений, будто смерть не дышала в затылок на протяжении долгих лет, а оно не рвалось на волю с каждым днем все настойчивее.

Вьюжик – так еще в раннем детстве начала звать Берга мать Мирослава Никитична, потому что сын крайне редко проявлял чувства: был предельно холоден, никогда не плакал, ни на что не жаловался, ничего не выпрашивал, не злился, на ласку реагировал скупо и ответных нежностей никому не дарил. Вот Мирослава Никитична как-то раз в шутку и сказала, что Берг, видать, не ее сын, а вьюги, ведь родился в первый месяц зимы под завывания метели. Старшие сестры мигом подхватили: «Вьюжик, Вьюжик».