Тэйлор Адамс – Смерть на мосту (страница 42)
Это правда. Ее рука не дрогнула.
Но она так поступила только потому, что это я ее попросила.
Сначала она отказалась, тогда я стала ее умолять. Я обещала никому не рассказывать, не могла больше стоять и слушать это странное мурлыканье и видеть вывернутые ноги. Я знала, что до ближайшей фермы несколько миль, и кто-то из взрослых доберется сюда только через несколько часов, а сама я была жуткой трусихой, чтобы избавить животное от страданий.
Так что в конце концов Кэмбри это сделала.
Я наблюдала.
Затем она помыла руки в ручье, и на всем пути до дома мы не произнесли ни слова. Начался град. Помню, как рыдала на всем пути, как мы шли по двум противоположным сторонам дороги под проливным дождем. Теперь я знаю, что избавить животное от страданий было недостаточно. Мне требовалось кого-то обвинить в случившемся, а ведь обвинить грузовик нельзя.
Когда мы добрались до дома, я не просто нарушила обещание. Я сказала родителям, что во всем виновата Кэмбри: двенадцатилетняя Кэмбри просто взяла и убила оглушенное животное без какой-либо на то причины. Я показала им кровь на ее складном ноже, о котором никто не знал. Оказалось, что до восемнадцати лет нож иметь незаконно. Они поверили мне. Не ей. И в это они верят до сих пор.
Кэмбри Нгуен – убийца оленей.
Это из-за меня Кэмбри была единственной семиклассницей в средней школе Миддлтона, кто ходил к психотерапевту. Мне очень нравилось быть жертвой сумасшедшей сестры, поэтому я снова и снова рассказывала эту историю, добавляя новые детали и ужасные подробности. К октябрю от нее отвернулась большая часть друзей – никто из их родителей не разрешал им приглашать ее домой. Кто-то даже разукрасил ее шкафчик баллончиком красного цвета. По мере взросления Кэмбри подтверждала свою репутацию все новыми выходками – застрявшая в туалете губка стала гвоздем программы. Но только в старших классах психологи наконец поставили ей диагноз: шизоидное расстройство личности. И я до сих пор не знаю, была ли она такой всегда или это я все спровоцировала.
К тому же психотерапевт был пьяницей. Простите, но именно так и было. Мистер Роджерс приходил к пациентам домой в красном свитере и с красными щеками, а мог вообще нажраться в хлам. Помню, как подслушивала обрывки их сеансов. Никогда не забуду полный боли, умоляющий голос Кэмбри, приглушенный дверью:
– Вы не слушаете. Вы меня не слушаете.
И теперь я задумываюсь: может, если бы тогда, двадцать лет назад, я сдержала обещание, то во взрослой жизни у нас были бы нормальные отношения. Может, у Кэмбри не возникало бы потребности убегать каждые несколько месяцев из мира, в котором она так и не нашла свое место. Она бы не кочевала в «Тойоте», с цветными кусочками стекла, вынутыми из моря, в бардачке и палаткой в багажнике. Может, тот случай стал первой рухнувшей костяшкой домино, моим единственным шансом, который я упустила. Может, это из-за меня она решила спрыгнуть с того моста в Монтане.
Может, это я виновата в смерти сестры.
Может.
Я этого никогда не узнаю.
Вот, теперь все изложено в письменном виде. Теперь это не только у меня в голове. Я не могу описать, какое это облегчение – видеть эти слова на экране. Один клик, и они опубликуются в «Огнях и звуках», станут частью истории. Если я завтра умру, то правда будет жить.
Я ее отпустила.
Может, когда завтра все пойдет не так и капрал Райсевик решит меня прикончить, на душе у меня будет чуть спокойнее.
Он осторожно приближался с взведенным револьвером тридцать восьмого калибра.
Один осторожный шаг за другим. Под его ботинками, как яичная скорлупа, хрустели кусочки стекла. В воцарившейся зловещей тишине каждый звук и каждый шаг усиливались в два раза. Лена слышала, как он приближается. А если бы пошевелилась она сама, он тоже бы ее услышал.
Но Рай ничего не слышал.
Куда она могла деться? Она засела за багажником «Тойоты» и бежать ей было некуда. А патронов у нее осталось мало, если они вообще не кончились. Если бы у нее имелся запасной магазин, то она уже перезарядила бы пистолет. А если она перезарядила пистолет, то он услышал бы щелчок.
Но Рай ничего не слышал. Под нещадно палящим солнцем его окружала тишина.
Подходя все ближе и ближе, он не переставал целиться, осторожно толкнул переднюю дверцу, та закрылась со щелчком, хотя и была покорежена.
Еще шаг по стеклам, опять треск. Еще один.
– Папа, ты там держись, – крикнул он в сторону грузовика. – Я сейчас ее прикончу.
Никакого ответа.
Рай держал револьвер, наклонив прицел. В учебниках говорят, что такая стойка подходит для стрельбы стоя по мишеням, которые расположены ниже стреляющего. Его ведущая рука была поднята, локоть второй руки опущен. Ступня опорной ноги стояла под углом девяносто градусов. Это называется «блокировка центральной оси». Жесткий и прагматичный ответ устаревшей фронтальной стойке Лены, которая казалась ему даже забавной. Ведь основываться-то надо на том, что выяснение отношений с помощью огнестрельного оружия происходит не на стрельбищах. В реальной жизни все внезапно и непредсказуемо. И стрелок должен уметь удержать оружие в руках, если начнется рукопашный бой, быстро перестраиваться с ведения стрельбы на близком расстоянии (когда просто не прицелиться) на стрельбу по удаленным мишеням (когда прицеливаешься). В этом есть своя поэзия, и интересно наблюдать, как участники действия меняют положение тела для того, чтобы грамотно отвечать на угрозы.
Да, самодовольная маленькая Лена Нгуен умеет прекрасно стрелять по бумажным мишеням, но она уже узнала, что приобретенные на стрельбище навыки не очень-то сочетаются с пóтом и ужасом настоящей жизни. Она уже многократно промазала, ее оружие давало сбой, в нее стреляли сквозь укрытие. Оставался только последний урок.
Рай подошел к ней. Он сделал шаг влево, обошел багажник «Тойоты», приготовив оружие к бою. Равнобедренная стойка. Прицел точно настроен. Линия прицеливания совмещена с целью. Идеальный фокус. Он осторожно, дюйм за дюймом, преодолевал вражеское пространство за задней дверцей. Это напоминало отрезание куска пирога, когда постепенно тебе открывается…
Пустое бетонное покрытие.
Она исчезла.
Он моргнул.
На дорожном покрытии стояла пара кед. Их сняли и аккуратно поставили.
Его мозг пытался это переварить. Он был так же шокирован и раздражен три месяца назад, когда Кэмбри, казалось, исчезла в ночи, внезапно растворилась за поворотом на погруженной во мрак автомагистрали. Куда она могла пойти? И зачем ей было снимать…
Что-то прижалось к его шее сзади, напоминающее горячий металл.
– Брось оружие, Рай.
Лена поменяла руку и направила на Райсевика оружие, а затем под дулом подвела его к своей сумке. Там она быстро нагнулась, достала запасной магазин и перезарядила «Беретту».
Он наблюдал с угрюмым видом.
– Погоди. Пистолет был пустой?
Она улыбнулась, играя большим пальцем с остановом затвора. Еще семнадцать патронов в пистолете готовы к использованию. Ей начинало это нравиться.
– Пошли, – она сунула его револьвер в свой задний карман. – Давай проверим, жив ли твой папаша.
Райсевик вздохнул. Этот бой он проиграл.
Подходя к фуре, Лена велела Райсевику идти впереди – если старик в кабине с затонированными стеклами все еще жив и способен поднять оружие и выстрелить, то ему придется постараться, чтобы не попасть в сына.
Его сына, Райсевика. Она все еще пыталась это переварить.
– Ты провалил экзамены в полицейскую академию? – уколола она его. – А я-то думала, что ты у нас суперполицейский.
Он ничего не ответил.
– И что ты провалил? Отжимания? Не запомнил радиокоды?
Никакого ответа.
– А есть тест на то, как не дать себя обхитрить и обезоружить женщине, что в два раза тебя ниже и легче? Этот тест ты точно провалил, Рай-Рай.
Тем не менее, когда они шли в тишине и дышали воздухом, наполненным дымом, Райсевик продолжал угрюмо молчать, ничего не отвечая. Лена поняла, что дальше его поддразнивать ей не хватает смелости. У нее не было сил на жестокость к человеку, который только что потерял отца. Она сама знала, что такое потеря и какие ощущения при этом испытывает человек. В какой-то момент ей стало не по себе. Лена забыла весь ужас последних десяти минут. Обливаясь потом, она ощутила себя убийцей.
На мост налетел порыв ветра, и пот на коже Лены сразу стал холодным. Она поежилась. До нее дошло, что первый выстрел в их выяснении отношений сделала она сама, а не отец с сыном. Это не была самооборона. Какой бы ни оказалась правда, ей требовалось обеспечить себе безопасность, подстраховаться от действий и сына, и отца. Только тогда она наконец получит ответы. Наконец она сможет услышать из их уст правду о том, как эти больные на голову ублюдки задушили Кэмбри, а потом сбросили ее тело с моста Хэйрпин, этой проклятой Шпильки, пытаясь выдать ее смерть за самоубийство.
Ответ на вопрос она знала. Ей просто требовалось его услышать от них.
Теперь она подошла слишком близко.
Они добрались до кабины грузовика.
– Стой здесь, – приказала Лена Райсевику.
Он подчинился, поднял голову и с явным опасением уставился на высоко расположенную кабину грузовой фуры. На три отверстия, пробитых в красной дверце.