Тэй Келлер – Как приручить тигра (страница 8)
Я просыпаюсь вся в поту. Простыня скомкана, подушка влажная, кровать скрипит. В животе у меня урчит, и я понимаю, что безумно голодна и хочу кимчи[3] прямо сейчас, поэтому выпутываюсь из одеяла и выскальзываю из кровати. Проходя на цыпочках по комнате мимо спящей сестры, я прошу скрипучие половицы не шуметь. Но они не слушаются. И стонут под моими ногами.
Сэм не шевелится.
Я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице, держась за перила, вглядываясь в темноту, пытаясь рассмотреть хоть что-то в тенях.
В тенях есть что-то странное.
Они будто пляшут и изгибаются передо мной, словно их отбрасывает что-то, чего я не вижу.
Я протираю глаза и трясу головой, прогоняя сон, и тени становятся обычными. Я медленно крадусь по лестнице, мимо бабушкиной спальни, мимо спящей на кушетке мамы.
Иду на цыпочках к кухне…
И останавливаюсь.
Коробки, стоявшие перед дверью в подвал, теперь сдвинуты в сторону, освобождая проход.
Я знаю, что мама хотела передвинуть коробки, но не думала, что для нее это настолько важно, что она рискнет расстроить бабушку. В любом случае она собиралась отодвинуть их к стене, а не просто на несколько дюймов в сторону.
Что еще более странно: дверь приоткрыта.
Невидимая тяжесть давит мне на грудь так, что дышать становится все труднее.
За окном ветви дерева раскачиваются на ветру,
Я подкрадываюсь ближе к двери.
Не поймите меня неправильно: я видела фильмы ужасов. Обычно мы с Сэм смотрим их вместе, и хотя большую часть времени я сижу, уткнувшись головой в ее плечо, я знаю правила:
1. Не спускайся в подвал.
2. И уж точно не
Но сейчас все иначе. Это не один из тех жутких подвалов.
Мы с Сэм частенько играли в этом подвале, когда мама уходила. Мы ставили спектакли по историям, которые рассказывала бабушка, и сочиняли собственные сказки. К тому же у бабушки там хранилось столько старых вещей, что мы всегда находили что-то новенькое. Этот подвал был моим любимым местом.
И сейчас он зовет меня. Он тянет меня, и я чувствую его нутром.
Я толкаю деревянную дверь, она скрипит. Дерево кажется теплым.
Я замираю, не зная, напугана я или взволнована.
Ничего не происходит.
Нащупываю выключатель, но он не работает, поэтому я иду дальше при свете луны, льющемся сквозь узкое окошко под потолком. Растрескавшиеся доски покалывают мои босые ступни, когда я спускаюсь по ступеням. И вот я внизу.
Сначала я облегченно вздыхаю. Подвал пуст.
Потом огорчаюсь. Подвал пуст.
На самом деле подвал невелик. Когда я была маленькой, он казался больше. Раньше здесь был настоящий лабиринт: как добраться из одного конца в другой? Через какие ящики перелезть? Какой путь выбрать?
Теперь тут пусто.
Совершенно пусто, даже воды нет, хотя бабушка сказала, что подвал затопило. Я опускаюсь на колени и провожу рукой по полу. Он абсолютно сухой.
Разве он не должен быть мокрым? И разве здесь не должно пахнуть, не знаю,
Подвал пахнет как обычно – пылью и воспоминаниями, как страницы старой книги.
Я прикусываю губу. Может, я чересчур подозрительна, но как-то все это не вяжется одно с другим. Если подвал не был затоплен, то с чего бы бабушке перетаскивать все свои вещи?
И зачем ей лгать?
Я вздрагиваю от какого-то шума и вскакиваю на ноги. Звук низкий, глухой, какой обычно издают животные, и я, спотыкаясь и заплетаясь, бросаюсь обратно к лестнице. Страх щиплет меня за пальцы, когда я бегу вверх, прыгая через одну ступеньку, едва осмеливаясь дышать, пока не выбираюсь из подвала и не захлопываю за собой дверь.
Я прислоняюсь к закрытой двери, восстанавливаю дыхание и унимаю дрожь в ногах.
Сейчас лучше вернуться в постель. Для одной ночи достаточно, да и есть мне расхотелось.
Шум повторяется, и теперь я понимаю, что звук идет из ванной комнаты. Дверь приоткрыта, и я медленно пробираюсь в темноте, заглядывая внутрь.
А внутри – вижу тень зверя, бесформенную массу черных чешуек, сгорбленную и содрогающуюся от рвоты. Он рычит и двигается, словно все его кости сломаны.
Кровь стынет у меня в жилах, но тут тени разлетаются…
И никакой это не зверь. Это бабушка. И ей нездоровится.
7
Я пытаюсь переварить увиденное, но ничего не понимаю. Никакого чудовища, только бабушка.
Хальмони нездоровится.
Хальмони тошнит.
Детей постоянно тошнит. Сэм всегда говорила мне:
Бабушка всегда была королевой сна. Она ложится спать в восемь тридцать, накручивает волосы на бигуди и оборачивает их платком, надевает маску для лица и спит двенадцать часов.
Сон очень важен для красоты, так она говорит, и ничто не должно ему мешать. Кроме, видимо, этого.
Хорошая внучка помогла бы своей бабушке. Хорошая девочка принесла бы ей крекеры и воду и подержала бы ее волосы.
Но я почему-то застыла. Как бы я ни старалась, я не могу заставить свои ноги идти, не могу заставить свои руки толкнуть и распахнуть дверь.
Я не хорошая внучка.
У меня такое чувство, будто я увидела что-то недозволенное. Бабушка смотрит сквозь приоткрывшуюся дверь и замечает меня. Я пытаюсь сделаться невидимой, но слишком поздно – бабушка меня видит. Как всегда.
– Лили, – хрипит она. Бигуди в ее черных волосах похожи на чешуйки. – Так и знала, что это ты.
Ее лицо скрыто в темноте, и я не могу понять, что она думает. Я ее расстроила? Или она сердится, что я подглядываю? Хочет ли она, чтобы я ушла? Я шепчу: «С тобой все хорошо?»
Она спускает воду в туалете и встает, делая шаг вперед, в полосу лунного света. Морщинки вокруг ее глаз и губ глубже, чем обычно, но она выглядит вполне здоровой. Если бы я не слышала, как ее рвало, я бы никогда не догадалась.
– Конечно, со мной все хорошо. Вся моя семья здесь. Так что все отлично.
– Но… – мой голос срывается. – Тебе… тебе нехорошо?
– Да, Лили. Но только слегка. Как ты это называешь? Небольшой жучок[4]?
Иногда мне кажется, что она нарочно путает слова, чтобы рассмешить нас и отвлечь.
– Сбой? – поправляю я.
Она кивает.
– Да, небольшой сбой. Но со мной все в порядке.
Я перевожу дыхание, чтобы успокоиться. Кишечный грипп бывает у всех, даже у бабушек.
Просто небольшой жучок-сбой.
– Почему ты встала? – спрашивает она.
– Я не могла заснуть. Я думала о… тигре.