Тессония Одетт – Соперничество сердец (страница 21)
Она покачивается на каблуках, едва не падая от восторга:
— Правда?
— Правда. А теперь оставайся в южном крыле и жди меня.
— Ты вернешься за мной, — повторяет она, почти шепча. Губы приоткрыты, взгляд мечтательный, прикован к моим.
Я делаю шаг назад и утешительно похлопываю ее по плечу, а потом бегу за Эдвиной.
На избавление от мисс Вон ушло больше времени, чем я рассчитывал. Когда я наконец догоняю Эдвину, она уже заворачивает в коридор, ведущий к северному крылу.
Услышав мои шаги, она оборачивается и закатывает глаза:
— Я уже сказала. Твоя заявка на роль спутника опоздала. Я иду — с тобой или без тебя.
— Со мной, — парирую я. — Хочешь ты того или нет. По крайней мере, так я смогу вытащить тебя, когда ты в обморок хлопнешься.
— Почему я должна… О. — Она резко замирает, разворачивается ко мне. — Там пауки? В северном крыле террариум?
Паника в ее глазах — вот что почти заставляет меня расхохотаться. Если бы мог подтвердить ее страх, наверняка она бы сдалась на месте. Но теперь, когда мы одни, я снова соскальзываю из роли. Врать я могу только в образе Поэта. А если ложь не сработает, и она все равно туда пойдет, она узнает, что я умею лгать. А это секрет, которым я делиться не намерен.
— Нет там пауков, — наконец говорю я.
Она с облегчением выдыхает и идет дальше:
— Пауки — единственные существа, которым я не даю шанса выжить.
— Вот значит как, есть кто-то, кого ты ненавидишь больше меня?
— Только один, — с важным видом кивает она.
Мы доходим до белых дверей с золотыми ручками. По обе стороны стоят лакеи в белоснежных костюмах. Молча они вручают нам по стеклянному флакону и распахивают двери.
— Это что еще? — шепчет Эдвина, встряхивая флакон.
— Расскажу, когда войдем, — говорю я, пряча флакон в карман брюк.
Мы переступаем порог, и лакеи молча закрывают за нами двери. Как только они захлопываются, по телу разливается тяжесть — липкий страх оседает в костях. В полутемном коридоре в воздухе висит густой запах ладана. Где-то впереди слышны приглушенные звуки, и с каждым шагом мышцы напрягаются сильнее. Мне уже хочется повернуть назад. В памяти всплывает единственный раз, когда я бывал в северном крыле. Я отгоняю эти воспоминания. Сейчас дело не во мне. В Эдвине. Ей нельзя сюда одной. Чем раньше она поймет, что это за место, тем скорее мы уйдем.
Шаг за шагом звуки становятся все громче, различимее, пока коридор не выходит в просторный круглый зал. По стенам — ниши с мягкой мебелью: там диван, тут кресла, вон — качели. В каждой — обнаженные тела, извивающиеся в неком подобии живой инсталляции. По залу расставлены еще кресла, кушетки, мольберты — для тех, кто хочет «творить» свое искусство. Стоны, охи и хрипы сливаются в странную симфонию публичного наслаждения.
Ко мне подступает тошнота. Не потому, что секс мне противен. Секс — это красиво. Приятно. Но у меня есть причины ненавидеть это место. И сейчас оно выбрасывает наружу все то, что я пытался забыть. Паника. Унижение. Стыд.
— Ох! — голос Эдвины отвлекает как никогда кстати.
Я поворачиваюсь к ней. Она приподнимает очки, подталкивая их выше на переносице — знакомый жест. Я видел его весь день, наблюдая за ней на автограф-сессии. Привычное движение успокаивает и тут же пробуждает инстинкт защитника. Я же поэтому здесь.
Ее рот приоткрывается, глаза округляются:
— Господи. Это... оргия?
Я потираю подбородок, сдерживая желание прикрыть лицо рукой.
— Это клуб вуайеристов8.
— Это... это...
— Мы можем уйти, — мягко говорю я. — Просто развернемся и забудем, что это было. Я могу держать тебя за руку, если ноги подкашиваются. Клянусь, дразнить не буду…
— Это потрясающе!
Я моргаю, ошеломленный ее реакцией. Она подходит к ближайшей нише, где один мужчина сидит за другим на бархатном диване. Сложив пальцы у подбородка, Эдвина оглядывает пару с разных ракурсов.
— Вот это Йоханнес, а это Тимоти, — говорит она, когда я подхожу ближе.
Я понятия не имею, кто такие Йоханнес и Тимоти, но, если не ошибаюсь, она уже упоминала эти имена, когда была пьяна.
Она поднимает ладонь, шевелит пальцами и наклоняется ко мне:
— Видишь, как он поддерживает его яйца? Гениально. Прекрасно. Я это использую.
Она переходит к следующей нише. Я… в ступоре. Она единственный человек в комнате, комментирующий происходящее так, словно это просто картины в музее. Все остальные либо засунули руки в брюки или под юбку, либо облокотились на мебель.
Эдвина — самая странная женщина, которую я когда-либо встречал.
Я иду за ней, стараясь не пялиться никуда, кроме нее, и держу руки в карманах в попытках выглядеть непринужденно.
— У него телосложение затворника-барона, — говорит она, указывая на фейри, вдавливающего свою темноволосую партнершу в стену. — А она почти вылитая моя гувернантка из книги. Смотри, как он вцепился ей в волосы.
Она повторяет движение: пальцы сцепляются в невидимые пряди, точно, как у мужчины в нише.
Качает головой, на ее лице написана тоска:
— Вот если бы я так описала сцену в катакомбах, было бы намного лучше. Хотя нет, руки у нее расположены просто отлично.
С глазами, прикованными к паре, она разворачивается ко мне. Двигается как кукла, резко и механично. И в следующий момент прижимается ко мне. Я резко вдыхаю, когда ее ладонь ложится мне на талию. Брови нахмурены: она все еще смотрит на пару, не на меня. Повторяя движения женщины, ее вторая рука тянется вверх, обвивает мою шею, пальцы проникают в волосы у затылка.
Я так ошеломлен этой внезапной близостью, что замираю. Сердце грохочет, по телу пробегает дрожь, когда ее пальцы мягко впиваются в кожу на затылке — первое приятное чувство с того момента, как я оказался в этом зале.
Она вздыхает:
— Все не так. Я ниже нее, и ты не прижал меня к стене…
Фраза повисает в воздухе, как только ее взгляд встречает мой. Вспышка испуга в глазах, негромкий вскрик — она осознает, насколько мы близки и где лежат ее ладони. На одно единственное, странное мгновение я чувствую, что хочу прижать ее к себе и положить руки на ее талию. Но, прежде чем я успеваю сдвинуться, она отшатывается, будто я обжег ее.
— Прости! — пищит она, закрывая рот руками. Ее щеки заливает румянец.
Я прочищаю горло и собираюсь сказать, что все в порядке, что я не против быть ее подопытным. Но в этот момент к ней подходит сатир. Верх у него — человеческий, мускулистый, кожа блестит, будто смазана маслом. Нижняя половина — покрыта коричневым мехом, ноги — с копытами. Он почтительно кивает и указывает на свободный диван.
— Не желаешь присоединиться?
Мои руки мгновенно выскакивают из карманов, пальцы сжимаются в кулаки. Я на волоске от того, чтобы встать между ними, но сдерживаюсь. Кто я такой, чтобы вмешиваться? Я был неправ: зря считал Эдвину слишком «приличной» и слишком человеческой для этого крыла. Ей здесь нравится. Она имеет на это полное право.
Она переводит взгляд с сатира на диван, потом снова на сатира. Глазами медленно скользит по его телу, явно оценивая внушительный рельеф блестящих мускулов. Возможно, я бы тоже нашел это привлекательным, если бы мне самому не было так чертовски неуютно. Она смотрит ниже — туда, где плотный торс переходит в покрытые мехом бедра. И вот там ее взгляд замирает. Цепляется за его, мягко скажем, впечатляющий — и, без сомнения, эрегированный — член.
— О. Ты… ты уже готов. Понятно.
— Я бы с радостью ощутил твой рот на мне, — говорит он.
Взгляд Эдвины возвращается к его лицу. Щеки в один миг теряют весь румянец.
— Я? Мой?
— Да, красавица.
Она понижает голос до нервного шепота:
— Мне… это же можно считать исследованием, да? Но… но, эээээээ…
Боюсь, она будет издавать этот звук вечно, и я, наконец, поддаюсь порыву встать между ними. Поворачиваюсь к Эдвине:
— Если ты думаешь, что это поможет тебе выиграть наше пари, подумай еще. Мы договорились, что интим должен происходить за закрытыми дверями спальни. А в северном крыле, Вини, никаких дверей нет. И спальни у нас в общежитии.
На ее лице тут же появляется облегчение. Она наклоняется в сторону сатира:
— Боюсь, мне придется отказаться. Но спасибо за предложение.
Он с достоинством кивает и отправляется предлагать себя следующей.