Тессония Одетт – Поцелуй щёлки (страница 28)

– Да, – наконец произносит он.

Глинт уже соскальзывает на самый краешек своего стула, и кажется чудом, что он еще не свалился на пол.

– Кто же?

Я задерживаю дыхание, ожидая, что Дориан посмотрит на меня, подаст какой-нибудь знак, что ему известно, кто я такая, однако он лишь качает головой.

– Я не помню.

По какой-то возмутительной причине мое сердце замирает от его ответа, но это чувство быстро сменяется возмущением. Как он посмел меня забыть?

– Вы не помните? Но… разве никто вам не сказал? – Глаза Глинта МакКриди, вспыхнув, останавливаются на мне. – Ваш спаситель сидит за этим самым столом.

Кровь отливает от моего лица, и все негодующие мысли возвращаются обратно.

«Пожалуйста, не называй мое имя. Пожалуйста, не называй мое имя».

Дориан закрывает глаза.

– Прошу прощения?

– Это принцесса Мэйзи, – объявляет репортер, и, когда каждая пара глаз обращается ко мне, я жалею, что не могу просто испариться. Ванесса смотрит на меня так, словно я всеми силами пыталась привлечь к себе внимание, танцуя обнаженной на столе. Грета же смотрит с такой широкой улыбкой, что можно подумать, перед ней разыгрывается развлекательное шоу.

Глинт продолжает говорить, в этот раз обращаясь ко мне:

– У меня имеются достоверные сведения, Ваше высочество, что вы упомянули о спасении брата Дориана, когда записывались на конкурс. Вы сказали, что это одна из причин, по которой вы хотели бы в нем участвовать. У меня здесь ваша цитата, в которой говорится: «Я безумно влюблена в него. Сделаю все, чтобы завоевать его сердце».

Я низко сползаю на своем стуле, в очередной раз проклиная Зару за впечатление, которое она создала обо мне. Неужели нужно было заходить так далеко?

Дориан медленно поворачивается ко мне, и выражение его лица такое же суровое, как и всегда.

– Так это вы спасли меня? Почему я не слышал об этом раньше?

Я открываю рот, но ни одного слова не срывается с моих губ. Мой язык заплетается, как водоросли на морском берегу.

– Я тоже хотел бы получить ответ на этот вопрос, – замечает Глинт.

Я перевожу взгляд с Дориана на репортера, пытаясь придумать что-нибудь – что угодно, – чтобы сменить тему разговора. Но затем чувствую, как что-то дергает меня за юбку. Я опускаю взгляд и обнаруживаю красную клешню, вцепившуюся в подол, а затем похожий на гриб панцирь Подаксиса. При виде лучшего друга меня охватывает облегчение, позволяющее хотя бы на мгновение отвлечься. Он снова дергает меня за юбку, и я вижу, как он произносит что-то одними губами.

Я снова обращаю внимание на пристальные взгляды собравшихся, затем смотрю на свою тарелку. Одним быстрым движением я подношу руку к столу и смахиваю на пол лежащую на краю вилку.

– Позвольте мне поднять ее для вас, – говорит брат Кристофер, но я ныряю вниз прежде, чем он успевает даже пошевелиться.

Я хватаюсь за ручку вилки как раз в тот момент, когда Подаксис шепчет:

– Скажи, что не будешь ни подтверждать, ни опровергать их утверждения.

– Что это вообще значит?

– Просто скажи! Подобное постоянно пишут в газетах. Таким образом ты не признаешься, что сделала это, но и не отрицаешь подобного. Это ложь без лжи, в которой ты так хороша.

– Ладно, – соглашаюсь я, выпрямляюсь и внезапно выпаливаю: – Я не стану ни подтверждать, ни опровергать подобные утверждения.

Ответом мне становится полнейшая тишина. Все усугубляет Дориан, который продолжает на меня пялиться. Я не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. Что я увижу в его глазах? Благодарность? Удивление? Испуг, вызванный тем, что мне известна его тайна? Вопрос, по какой именно причине я пришла сюда?

Пот начинает стекать по моему затылку.

– Кто такой святой Лазаро? – Голос Брайони разрывает тишину, и я благодарна ей как никому другому.

– О, да! – говорит отец Виктор, как будто ему так же, как и мне, не терпится поговорить о чем-то другом. – Я даже не задумывался, что не все из вас знают о нашем любимом святом и его мученичестве.

– Каким именно пыткам его подвергли? – спрашивает Грета дрожащим от волнения голосом. – Недавно я видела пьесу, в которой разыгрывалось самое ужасное и самое реалистичное потрошение, после которого он медленно сгорел дотла.

Виктор моргает, глядя на девушку, как будто не может понять причину ее энтузиазма. Затем он прочищает горло.

– Святой Лазаро был приговорен к смерти на костре после того, как люди осудили его за то, что посчитали бредом безумца. В последние дни своей жизни он был сам не свой, и люди думали, что в него вселился дьявол. Он непреклонно повторял, что фейри придут за всеми нами. Заметьте, все происходило еще до первой войны, во времена, когда считалось, что плохое обращение с фейри вызовет их гнев. Поэтому Лазаро и убили. Позже, после начала первой войны, слова святого Лазаро превратились из бреда в пророчество.

– Так вот на чем основана эта церковь? – спрашивает заговорившая впервые за вечер Фрэнни. Она все еще выглядит так, будто очень хочет оказаться где-нибудь еще. – На бреде сумасшедшего?

Священник хихикает.

– О нет, конечно, нет. До своей кончины Лазаро был гораздо большим, чем просто сумасшедшим. Он был не только щедрым филантропом, но и ученым, искателем истины. Он финансировал первое исследование фейри и стал основоположником научных гипотез о происхождении их таинственных способностей.

– Хотите сказать, что он ставил на них эксперименты, – приторно замечает Брайони. – Не забудьте еще рассказать о том, что перед смертью он назвал им же созданную науку ошибочной и заявил, что фейри – потомки демонов.

– Да, он проводил эксперименты на фейри, – говорит, не смущаясь, отец Виктор, – и, возможно, отрекся от своих работ перед смертью, но его ранние открытия стали основой для дальнейших исследований, что позволило продвинуться вперед современной науке.

– Как вы думаете, это правда, что святой Лазаро был проклят одним из своих подопытных? – спрашивает Брайони, пытаясь скрыть улыбку за серьезным выражением лица. – Поэтому он сошел с ума?

Отец Виктор пренебрежительно отмахивается.

– Самое главное, моя дорогая, это то, что церковь Святого Лазаро в том виде, в котором она существует сегодня, следует не прошлому святого Лазаро, а его наследию – трем основным принципам, которые он отстаивал. Силе, истине и служению.

– Какой из этих принципов вы отстаивали, когда восстали против фейри? – спрашивает Фрэнни, сверля священника взглядом. – Почему вашей церкви приписывается так много темных дел?

Ванесса ахает.

– Это довольно неуважительный вопрос, мисс Делафонт. Как вы смеете…

– Все в порядке, моя дорогая. – Он успокаивает Ванессу взмахом руки, а затем обращается к Фрэнни: – Я всегда рад откровенному разговору о нашей вере. Да, люди из нашего братства совершали ужасные поступки, но не стоит считать зло собственностью одного человека, одной группы или одной организации. Зло – достояние людей. Оно может быть свойственно кому угодно. Я знаю, оно присутствовало здесь, о чем глубочайше сожалею. Как священник этой церкви, я стремлюсь искупить грехи тех, кто был до меня. Стремлюсь показать святого Лазаро современному миру. Вот почему мы начали устраивать конкурсы невест. Мы хотим привлечь новые лица в нашу паству. Мы жаждем шанса показать, что мы больше, чем наше прошлое.

Я фыркаю от смеха, не успев замаскировать его под кашель.

– У тебя есть что добавить, моя дорогая? – спрашивает Виктор.

И снова все взгляды устремлены в мою сторону. Я знаю, что должна молчать, но у моего рта, похоже, другие планы.

– Ваша религия утверждает, что фейри – потомки демонов. Если вы все еще придерживаетесь столь устаревших представлений, конкурс невест и современная театральная постановка не помогут представить святого Лазаро современному миру.

Священник некоторое время молчит.

– Я никогда не перестану пытаться искупить ошибки прошлого моей церкви, но не стану извиняться за нашу веру. Все, что я могу сделать, это продемонстрировать наши истинные намерения, которыми являются мир и единство. Вот почему многие из нашего братства стремятся найти себе невест-фейри.

– О, а я думала, это ради спасения фейри, – замечает Брайони с выражением, полным притворной невинности.

При этих словах Ванесса оживляется.

– Спасение фейри – самое высокое, к чему мы только можем стремиться.

Биллиус поворачивается к ней с широкой улыбкой.

– Не могу не согласиться.

Я сжимаю челюсти, заставляя себя промолчать, но ничего не выходит:

– Спасение фейри – дерьмо келпи[4].

Ванесса бледнеет, прижимая руки к губам.

– Как ты можешь так выражаться?

Подаксис похлопывает меня по ноге – молчаливое напоминание о том, что я переступаю границы дозволенного.

Дориан поворачивается ко мне с суровым выражением лица.

– Ты не думаешь, что фейри нуждаются в спасении?

Я пытаюсь игнорировать его, но, будь прокляты границы дозволенного, промолчать просто невозможно.