Терри Пратчетт – Вещие сестрички (страница 15)

Сборщик налогов вдруг залился румянцем.

– Тут такое канальство, – пробормотал он. – В общем, плохой был взгляд.

Ответ этот являлся наглядной демонстрацией того, что сборщики налогов гораздо лучше управляются с цифрами, чем со словами. Однако если бы смущение, страх, скверная память и полнейшее отсутствие воображения не вступили против него в сговор, сборщик мог бы дать несколько другой ответ: «Помню, в детстве, когда я еще в пацанах ходил, оставили меня как-то раз с теткой, а она от меня, канальство, сливки решила спрятать, слила их в банку и поставила на самую высокую полку в чулане, а я дождался, когда она из дому ушла, забрался на табуретку и давай их лопать, а тут она назад приходит, а я и не услышал ее шагов, да еще и банку случайно с полки смахнул, разбилась она вдребезги, а тут тетка дверь открыла и посмотрела на меня так, что я на всю жизнь запомнил. Вот и они на меня так же посмотрели. Но самое страшное, они, похоже, знали, как на меня моя тетка смотрела…»

– Плохой?

– Да, сир.

Герцог побарабанил пальцами по левому подлокотнику трона. Сборщик налогов еще раз откашлялся:

– Это… вы же не заставите меня возвращаться туда?

– Как-как? – переспросил герцог и раздраженно отмахнулся: – Да нет, конечно… Забудь. Просто найди пыточных дел мастера и передай ему, что я просил… В общем, пусть он поработает с тобой.

Выразив взглядом самую горячую признательность, сборщик налогов отвесил герцогу поклон:

– Слушаюсь, господин. Сию минуту, сир. Премного благодарен. Вы такой…

– Знаю, знаю, – рассеянно проговорил Флем. – Свободен… – И герцог остался один на один с гигантской пустующей залой.

Погода вновь испортилась. Накрапывал дождик. Через равные промежутки времени пласт штукатурки, отделившись от потолка, с грохотом разбивался о плиточный пол. Стены натужно кряхтели, словно силясь еще глубже внедриться в землю. Из подвалов веяло сырой вонью.

Пусть же небо будет свидетелем, он ненавидит это королевство.

Ненавидит этот жалкий клочок земли, что в длину насчитывает сорок миль, а в ширину не наберет и десятка, почти целиком покрытый угрюмыми скалами с льдисто-зеленоватыми отрогами, клинкообразными хребтами и глухими, непроходимыми чащобами. Как может такое крохотное королевство доставлять столько неудобств своему повелителю?

Но было у этого королевства и другое измерение, решительно не укладывающееся в его, повелителя, голове. Королевство было наделено глубиной. И власти короля эта многомерность не подчинялась.

Флем поднялся с трона и не спеша прошел к балкону, предлагающему несравненный обзор лесной опушки. У Флема вдруг зародилось подозрение, что деревья не сводят с него пытливых взглядов.

Он чувствовал себя уязвленным. Но чувству этому приходилось лишь дивиться, поскольку народ не выказывал противления его власти. Противление вообще было не в свойствах людей. Взять Веренса, к которому всегда относились неплохо. На похороны стеклось приличное число простолюдинов, со скорбными лицами сопровождавших процессию. А ведь печатью тупости эти лица не были отмечены. Но была в них некая отстраненная самопоглощенность, словно дела монархов касались народ лишь самым поверхностным образом.

Герцога же эти людишки изводили нисколько не меньше, чем деревья. Случись нынче какой-нибудь свирепый бунт – все было бы… на своих местах. Тогда можно было бы вешать всех без разбора. И душа бы отдохнула. Моментально произошла бы закупорка артерий общественного организма, столь благотворно влияющая на развитие всякого государства. На равнинных местностях на пинок отвечают пинком. А этот народец лишь отступит в сторону и будет покорно ждать, пока у тебя отсохнет пинающая нога. Спрашивается, как может король, правящий подобным сбродом, рассчитывать вписать свое имя в историю. Ведь угнетать местных людишек все равно что угнетать телом матрас.

Действуя из соображений общей политической выгоды – чтобы все поняли, с какой властью теперь придется жить, – Флем уже повысил налоги, спалил несколько деревень… Жалкие, никчемные потуги.

А еще они обожают своих ведьм. Ведьмы же не дают покоя его мыслям…

– Шут!

Шут, задремавший у подножия трона своего господина, проснулся и бешено завращал зрачками.

– Туточки!

– Поди сюда, болван!

Шут, скорбно тренькая бубенцами, потрусил к хозяину.

– Скажи мне, Шут, здесь бывает перерыв в дождях?

– Ей-ей, куманек…

– Ответь на мой вопрос, – перебил герцог Флем, являя чудеса выдержки.

– Порой случается и такое, сир. Только перерыв этот заполняется снегом. Но еще перепадают деньки, когда все королевство купается в настоящих оргулярных туманах.

– Оргулярных? – рассеянно переспросил герцог.

Шута понесло. Уши его в ужасе внимали тому, что слетало с языка.

– Проще говоря, густых, повелитель… Слово это восходит к лататинскому «orgulum», что значит «суп, бульон».

Но герцог его не слушал. У него имелось давнишнее убеждение, что прислушиваться к лепету всякой мелюзги в большей или меньшей степени нецелесообразно.

– Мне скучно, Шут…

– Не позабавят ли тебя, повелитель, мои выходки и безобидные колкости?

– Что ж, валяй.

Шут облизнул пересохшие губы. Он рассчитывал, что все обернется иначе. Король Веренс в ответ на такое предложение награждал его добрым пинком или разбивал бутылку о его темечко, чем и разгонял тоску. То был настоящий король.

– Я жду, мой Шут. Заставь меня смеяться.

Колебаться дальше было бессмысленно.

– Почему в семизвездье семь звезд, а не больше?

Герцог сдвинул брови. Шут счел за лучшее побыстрее закончить свой всплеск остроумия.

– А потому, что не восемь, – заявил он и, поскольку именно этого требовал ритуал воспроизведения прибаутки, легонько постучал герцога Флема своим уставным пузырем и ущипнул струну мандолины.

Указательный палец герцога в ответ отстучал краткую дробь по подлокотнику кресла.

– Неужели? – сказал он. – И что дальше?

– Гм, тут, вообще говоря, и сказке конец… – произнес Шут и мрачно добавил: – Дедушка всегда считал эту шутку одним из самых крупных достижений своей жизни.

– Сдается мне, он рассказывал ее немного иначе, – фыркнул герцог и поднялся с трона. – Созови моих лесничих. Я решил прокатиться верхом и заодно поохотиться. А ты можешь составить мне компанию.

– Но, сир, я ни разу в жизни не садился в седло!

В первый раз за утро на губах герцога заиграла улыбка.

– Грандиозно! – процедил он. – Значит, мы приготовим для тебя лошадку, которая ни разу в жизни под этим седлом не ходила. Ха. Ха. – И герцог опустил взор на свои повязки.

«А еще, – подумал он, – надо бы не забыть послать за оружейником. Он одолжит мне напильник».

Минул еще год. Дни волочились один за другим, терпеливо прозябая в нескончаемой очереди. Когда-то, на заре основания множественной вселенной, предпринималась попытка запустить всю эту очередь целиком, но меры не увенчались успехом.

Томджон, расположившись под зыбким сооружением, что служило Хьюлу в качестве письменного стола, наблюдал за тем, как отец, расхаживая взад и вперед между фургонами и помахивая в такт речи рукой, предается словоизлиянию. Всякий раз, когда с ним такое случалось, Витоллер непременно пускал в ход свою руку, – если бы на него надели наручники, он едва ли смог бы открыть рот.

– Ну хорошо, хорошо, – говорил он. – Но ведь есть еще «Королевские невесты».

– Гвоздь ушедшего сезона, – подал голос Хьюл.

– Прекрасно. Тогда будем давать «Малло, тиран Клатча», – заявил Витоллер, и гортань его, тут же плавно переключившись, исторгла рокот, который мог заставить задребезжать стекла в окружающих домах. – «В кровавых пеленах явился я на этот свет, И кровью власть моя питалась, Пусть неразумный, что решится переплыть те реки крови…»

– Мы ставили это в позапрошлом году, – невозмутимо заметил Хьюл. – А главное, публика королями уже по горло сыта. Она хочет пьесу, которая бы ее рассмешила.

– Пусть так, но сыта она отнюдь не моими королями, – ответил Витоллер. – Дорогой мой мальчик, человек идет в театр не за тем, чтобы его там веселили. Он идет туда, чтобы Сопереживать, Учиться, Восторгаться и, наконец…

– Веселиться, – закончил Хьюл. – Взгляни сюда.

Томджон услышал шебуршание бумаги и скрип плетеных прутьев, указывающий на то, что Витоллер присел на корзину с антуражем.

– «Редкие свойства магии, – прочитал Витоллер, – или Развлеки себя сам».

Вытянув ноги, Хьюл обнаружил под столом присутствие Томджона и за ухо выволок мальчугана из укрытия.

– А что здесь такое? – спросил Витоллер. – Волшебники? Демоны? Чертенята? Жанровые сценки?

– По-моему, очень удалась сцена четвертая из второго акта… – поделился Хьюл, отправляя мальчишку к сундукам с бутафорией. – Комическая сцена мытья посуды с двумя прислужницами.

– Слушай, ну а ложе-то с мертвецом тут будет? – со слабой надеждой поинтересовался Витоллер.

– Нет, ложа с мертвецом не будет, – отрезал Хьюл. – Зато в третьем акте может появиться один очень забавный монолог. Если хочешь, набросаю.