Терри Пратчетт – Наука Плоского Мира II: Земной шар (страница 35)

Нетрудно заметить одно важное преимущество подобного программирования. Оно учит нас проводить мысленные эксперименты в духе «А что если…?», используя правила, позаимствованные из историй — точно так же мы заимствует синтаксис, слушая речь своих родителей. Истории о будущем дают нам возможность взглянуть на себя с точки зрения воображаемого расширенного настоящего, подобно расширенной картине, рисуемой нашим зрением и намного превосходящей ту крошечную точку, на которой сконцентрировано наше внимание в данный момент. Благодаря этим способностям, мы можем воспринимать себя во взаимосвязи с пространством и временем; наше «здесь» и «сейчас» — это всего лишь начальная точка в нашем восприятии самих себя в другом месте и в другое время. Эта способность, получившая название «связывания времени»[87] и считавшаяся чем-то вроде чуда, с нашей точки зрения выглядит как кульминация (пока что) вполне естественного процесса развития, у истоков которого стоит интерпретация и расширение границ нашего зрения или слуха, и «поиск смысла» как такового. Используя эту способность, улучшая и оттачивая ее до совершенства в каждом из нас, экстеллект позволяет нам бороздить океаны своих мыслей на кораблях метафор. История о том, как Винни-Пух, который съел слишком много меда, застрял в норе и не смог уйти с достоинством, являет собой пример как раз такой притчи, которую мы в качестве метафоры ежедневно носим с собой и руководствуемся ей в своих поступках. То же самое справедливо в отношении Библейских историй с их жизненными уроками.

В священных книгах, — такиа, как Библия или Коран, — эта способность приобрела колоссальное значение. То, что мы совершаем по своим индивидуальным программам в отношении собственной жизни и жизней наших родных и близких, пророки совершают в массовом масштабе. Пророки предсказывали, что случится со всеми членами племени, если они не изменят своего поведения — и в результате это поведение менялось. Они были шагом на пути к современным пророкам, предсказывающим скорое наступление Конца Света. Они как будто чувствуют, что заметили некую тенденцию, или вселенскую напряженность, недоступную для понимания других людей, и заставляющую Вселенную двигаться в направлении нежелательного или катастрофического исхода. Хотя обычно они говорят не о Вселенной в целом, а о «моем мире и моих близких». Пока что их пророчества не сбывались. Однако мы бы не писали эти слова, если бы пророчества воплотились в жизнь — это еще один пример антропного принципа, правда, не слишком важного, поскольку пророки слишком часто ошибались. Они предсказывали, что произойдет, Если Это Будет Продолжаться; но, как нам все больше кажется, Это не Продолжается слишком долго, потому что Другое Это неожиданно приходит ему на смену.

Все мы думаем, что практикуясь, сможем лучше предсказывать будущее. Еще все мы думаем, что у нас есть разумный план, как сделать «непройденные пути» частью нашего опыта. А потом мы, по крайней мере, в своем воображении, изобретаем путешествия во времени. Всем нам хотелось бы вернуться в начало спора с начальником и на этот раз поступить правильно. Нам бы хотелось распутать цепочку причинно-следственных связей, результатом которых стали скучные обитатели границ. Нам бы хотелось избежать отрицательных последствий эльфийского влияния, но сохранить его положительные стороны. Нам бы хотелось иметь возможность выбора среди альтернативных вселенных.

И все же монотеистические религии при всей важности, которую они уделяют пророкам, сталкиваются с серьезными проблемами, когда дело касается множественности будущего. Упростив теологию до единственного Бога, они приобрели склонность к вере в единственный «истинный путь, ведущий на небеса». Священнослужители учат людей, как им следует поступать, и являют собой пример для подражания — по крайней мере, пока религия достаточно молода. «Вот что нужно сделать, чтобы попасть в рай», — говорят они, — «не изменяй своему супругу, не убивай, не забывай платить церковную десятину и не сбивай цены на индульгенции у других священников». А затем райские врата превращаются в «тесный проход» и становятся все уже и уже, пока, наконец, пройти через них, минуя разные чистилища, могут только блаженные и святые.

Другие религии — например, радикальные направления в Исламе, обещают райскую жизнь в качестве награды за мученическую смерть. Эти взгляды больше напоминают не племенные, а варварские представления о будущем: рай, как и Валхалла для северных героев, наполнен геройскими наградами — от бесконечной толпы женщин до роскошных пиршеств и геройских игр. Правда, в отличие от чисто варварских легенд северных народов, здесь присутствует вера в судьбу, в неотвратимую и неизбежную божью волю. Для власти это еще один способ добиться подчинения: история, которая обещает высшую награду, звучит весьма убедительно.

Варварам, которые видят смысл в понятиях чести, славы, силы, любви, достоинства и храбрости, отрицание авторитетов только на руку — так они подстраивают события под собственные желания. Среди их богов и героев встречаются такие озорные и непредсказуемые, как Лемминкяйнен[88] и Пак[89].

Младенческие сказки варваров, как и их саги, восхваляют героев. Они показывают, как определенные черты характера — особенно чистое сердце, которое не стремится к сиюминутной или высшей награде, — приносят героям удачу. Чистота намерений нередко подвергается проверке — от помощи бедному слепому калеке, который оказывается замаскированным богом, до готовности вылечить или накормить доведенное до отчаяния животное, которое впоследствии приходит вам на помощь.

Действующие лица во многих подобных историях — это «люди», наделенные сверхъестественными способностями, которые позволяют вмешиваться в ход событий, творить волшебство и не нуждаются в каком-либо объяснении — например, феи (в том числе королевы фей и феи-крестные), воплощения богов, демоны и джинны. Люди, а в особенности герои и те, кто желает ими стать (такие, как Зигфрид[90], но и Аладдин тоже) подчиняют себе этих сверхъестественных существ с помощью волшебных колец, именованных мечей, заклинаний или просто своего благородного духа. Они меняют свою судьбу, и удача оказывается на их стороне; они побеждают в битвах вопреки всем вероятностям, они убивают бессмертных драконов и чудовищ. Для жителей племени такие истории просто немыслимы. Они верят: удача сопутствует тем, кто хорошо подготовлен.

Человеческая изобретательность не знает границ, поэтому мы выдумали истории, парирующие даже сказания о величайших героях: сиды — двухметровые эльфы из романа «Дамы и Господа» и старинного ирландского фольклора; Дьявол, который выкупает души людей и держит их судьбы в своих руках даже после покаяния; Великие Визири и враги Джеймса Бонда.

С точки зрения нашего обсуждения историй было бы интересно взглянуть на личностные качества этих антигероев. Вот только ни одной личности среди них нет. Эльфы — это представители Высшего Общества, но они не существуют сами по себе; они представлены в качестве прямой противоположности желаниям людей и, в особенности, героев. Нас не интересуют человеческие качества знаменитых врагов Джеймса Бонда: в их образе всегда присутствует бессмысленная жестокость или жадное стремление к власти без какой-либо ответственности или необходимости преодолевать трудности. Они ничтожны, они не несут в себе никаких творческих черт и не способны учиться. В противном случае один из них, узнав о судьбе тех, кто слишком надеется на лазерные лучи и циркулярные пилы, давно бы уже застрелил Джеймса Бонда из обычного пистолета. А первым делом он бы отобрал у Бонда его часы.

Ринсвинд назвал бы эльфов «обитателями границ среди фей». Они не рассказывают друг другу никаких историй, или, точнее, рассказывают одну и ту же историю раз за разом.

Вполне естественно считать, что основой историй служит язык, однако в реальности причинно-следственные связи могут быть устроены наоборот. Грероги Бейтсон в своей книге «Разум и Вселенная» посвятил несколько глав человеческому языку и его роли в процессе нашего мышления. Однако его исследования в этой области начались с одной замечательной ошибки. Изначально он рассматривал «внешнюю сторону» языка, используя нечто вроде химических аналогий. Слова, писал он, — это, очевидно, атомы языка, а фразы и предложения — молекулы, то есть комбинации из нескольких атомов. Глаголы — это химически активные атомы, которые соединяют существительные друг с другом, и так далее. Затем он рассматривает абзацы, главы, книги… и художественную литературу, в которой небезосновательно видит наивысший триумф человеческого языка.

Он демонстрирует следующий вариант развития событий: зрители видят, как на сцене происходит убийство, но никто не собирается звонить в полицию. Затем он меняет манеру повествования и обращается непосредственно к читателям. Он рассказывает им, как решил наградить себя посещением Вашингтонского зоопарка за успешную работу над введением в язык. Почти у самого входа он увидел клетку, в которой две обезьяны разыгрывали драку, и, наблюдая за ними, осознал, что его замечательная теория переворачивается с ног на голову. У обезьян не было ни глаголов, ни существительных, ни абзацев. Но вымысел они понимали превосходно.