Терри Пратчетт – Наука Плоского Мира II: Земной шар (страница 34)

Но молодым шимпанзе никто не рассказывает истории. А наши дети слышат истории, едва научившись различать слова, и к трем годам начинают придумывать собственные истории о том, что происходит вокруг них. Они поражают нас своим словарным запасом и пониманием синтаксиса и семантики; но помимо этого стоит обратить внимание на их способность превращать события в истории. С пяти лет они добиваются от родителей того, что им нужно, помещая свои желания в контекст повествования. У большинства детских игр тоже есть контекст, в котором разыгрывается действие истории. Контекст, который они создают, очень похож на контекст, почерпнутый из наших историй о животных и феях. Родители не учат этому детей, равно как и детям не приходится добиваться от родителей «правильного» поведения с точки зрения рассказывания историй. Это эволюционная комплицитность. Тот факт, что мы рассказываем детям истории и вместе с ними получаем удовольствие от этого процесса, выглядит вполне естественно — все-таки мы Pan narrans. О «рассказии» мы узнаем на самых ранних этапах своего развития, чтобы впоследствии использовать и поддерживать его в течение всей жизни.

Человеческое развитие — это сложный, рекурсивный процесс. Он не сводится к простому «считыванию чертежей», закодированных в ДНК, и изготовлению очередной «детали» (вопреки новой биологии генов, распространенной в массах). Чтобы показать, насколько поразительно устроено наше развитие, несмотря на его кажущуюся простоту и естественность, обратимся к более ранним взаимоотношениям между родителями и ребенком.

Стоит обратить внимание на различие между понятиями «составной» и «сложный», которое постепенно занимает все большее место в научном мировоззрении. В первом случае речь идет о множество простых объектов, которые в результате совместной работы создают некий эффект, как, например, часы или автомобиль — все детали, включая тормозную систему, двигатель, корпус, рулевой механизм — успешно справляется со своей задачей и вносит вклад в общую работу машины. И, конечно же, детали машины взаимодействуют друг с другом. На высоких оборотах двигатель создает гироскопический эффект, изменяя поведение рулевой системы, а коробка передач влияет на зависимость между частотой вращения двигателя и скоростью движения автомобиля. Сравнивая развитие человека с процессом сборки автомобиля, при котором последовательность генетических чертежей дает «описание» очередной «детали» нашего организма, мы видим себя только в свете составных систем.

Совсем другое дело — это управление движущимся автомобилем как сложной системой: каждое действие, совершенное в данный момент, влияет на действия в будущем и зависит от действий в прошлом. Автомобиль изменяет правила своего поведения по ходу движения. Так же, как и сад. По мере развития растения забирают из почвы питательные вещества и, значит, влияют на то, какие растения смогут расти на ней впоследствии. Разлагаясь, они вносят питательные вещества в почву и формируют среду обитания насекомых, червей, ежиков… Динамика зрелого сада довольно сильно отличается от динамики свежего участка, отведенного под строительство жилого комплекса.

Подобным образом и мы меняем собственные правила поведения по мере развития.

У любой сложной системы есть несколько несвязанных друг с другом и, на первый взгляд, совершенно непохожих описаний; один из способов разобраться в подобной системе состоит в том, чтобы собрать все эти описания вместе и затем в каждой конкретной ситуации использовать для воздействия на систему наиболее подходящее из них[85]. Один до смешного простой пример можно увидеть на территории многих железнодорожных вокзалов и аэропортов Франции или Швейцарии — он выглядит как указатель с надписью

LOST PROPERTY

OBJETS TROUVÉS

Надпись на английском языке (сверху) означает «потерянное имущество», а надпись на французском — «найденные предметы». Тем не менее, никто не станет думать, будто англичане теряют свои вещи, а французы их находят. Просто мы видим два разных описания одной и той же ситуации.

А теперь представьте себе, как ребенок в коляске бросает на дорогу свою погремушку, чтобы мама, няня или просто случайный прохожий принесли ее обратно. Скорее всего, вы подумаете, что ребенок еще не научился правильно координировать свои движения и не может удержать погремушку в пределах досягаемости: вы думаете о «потерянном имуществе». А потом вы видите, что мама отдает ему погремушку, получая в награду улыбку ребенка, и думаете: «Нет, тут все не так просто: ребенок учит маму приносить свои вещи — точно так же, как мы, взрослые, дрессируем собак». Теперь вы думаете о «найденных вещах». Сама улыбка ребенка — это часть сложной системы обоюдного вознаграждения, которую в далеком прошлом создала наша эволюция. Мы видим, как младенцы «подражают» улыбкам своих родителей — хотя нет, подражать они не могут, ведь улыбаются даже слепые дети. К тому же подражание — это невероятно сложный процесс: недоразвитый мозг должен «распознать» улыбающееся лицо, независимо от его расположения на сетчатке, после чего привести в действие нужные мышцы и воспроизвести тот же эффект, не пользуясь зеркалом. Нет, улыбка — это врожденный рефлекс. Младенцы рефлекторно реагируют на воркование и врожденную способность распознавать улыбки; ту же реакцию вызывает изображение изогнутой линии на бумаге. Образ «улыбки» служит вознаграждением для взрослых, которые затем прилагают все усилию, чтобы ребенок улыбался снова и снова. Ребенок и взрослый вовлекаются в сложный процесс взаимодействия, который постепенно изменяет их обоих.

Этот процесс лучше поддается изучению в необычных ситуациях — например, когда родители зрячих детей, вероятно из-за неспособности слышать или говорить, общаются знаками, — но иногда в порядке психологического эксперимента. Так, в 2001 году команда канадских ученых под руководством Лоры Энн Петитто провела исследования трех шестимесячных детей, родители которых страдали глухотой, хотя сами дети обладали прекрасным слухом. Родители «ворковали» с детьми, используя язык жестов — и, в итоге, дети начали «лепетать» на этом языке, то есть стали показывать случайные жесты в ответ. Родители использовали необычный и довольно ритмичный вариант языка жестов, совсем не похожий на язык, которым они пользовались в общении с взрослыми. Взрослые точно так же разговаривают с маленькими детьми, используя ритмичные напевы, и где-то в промежутке между шестью месяцами и годом детское лепетание приобретает отличительные черты языка родителей. Они «перемонтируют» и «настраивают» свои органы чувств — в данном случае, улитку внутреннего уха, — чтобы воспринимать этот язык наилучшим образом.

Некоторые ученые считают, что лепетание — это всего-навсего беспорядочное открывание и закрывание челюсти, однако другие уверены в том, что лепетание составляет неотъемлемую часть освоения языка. Особые ритмы, используемые родители, а также спонтанное «лепетание» с помощью движений рук в случае глухих родителей указывает на то, что вторая теория ближе к истине. По мнению Петитто, эти ритмы представляют собой древнее изобретение эволюции, которое помогает использовать природную чувствительность, характерную для маленьких детей.

По мере роста ребенка сложные взаимодействия между ним и окружающими людьми приводят к совершенно неожиданным результатам — так называемому «эмерджентному» поведению, которое не проявляется на уровне компонентов системы. Когда две или более систем взаимодействуют подобным образом, мы называем этот процесс комплицитностью. Взаимодействие между актером и зрителями может положить начало совершенно новым и неожиданным взаимоотношениям. Эволюционное взаимодействие кровососущих насекомых и позвоночных животных проложило путь простейшим кровепаразитам, вызывающим заболевания типа малярии или сонной болезни. Поведение машины-с-водителем отличается от поведения машины или человека по отдельности (еще сложнее предсказать поведение машины-с-водителем-и-алкоголем). Человеческое развитие — это тоже непрерывное взаимодействие между интеллектом ребенка и экстеллектом культуры, то есть комплицитность. Комплицитность начинается с простого запоминания слов и перерастает в синтаксис простых предложений и семантику, удовлетворяющую потребности и желания ребенка, а также ожидания его родителей. Таким образом, способность рассказывать истории знаменует первую границу, за которой начинаются миры, недоступные нашим собратьям-шимпанзе.

Истории, формирующие ожидания и поведения подрастающего поколения, в любой культуре прибегают к помощи хрестоматийных образов — к ним обязательно относятся животные и лица, обладающие в этой культуре определенным статусом (принцессы, волшебники, великаны, русалки). Эти истории живут в голове каждого человека — будь то пещерный житель или оператор, — и вносят свой вклад в наше поведение, роли, которые мы разыгрываем, наш образ мышления и способность предугадывать будущее. Мы учимся испытывать определенные ожидания, которые часто находят выражение в ритуальных словах («И жили они долго и счастливо» или «Но все закончилось плачевно»)[86]. Истории, которые существовали в Англии на протяжении нескольких веков, комплицитно изменялись вместе с культурой — заставляя ее изменяться и реагируя на эти изменения, подобно реке, выбирающей путь в широкой пойме, которую она сама создала. Братья Гримм и Ганс Христиан Андерсен были далеко не последними в длинном списке авторов — например, Шарль Перро составил сборник сказок Матушки Гусыни около 1690 года; но многие коллекции встречались еще раньше — особо стоит отметить несколько любопытных итальянских сборников и пересказы для взрослых.