Терри Пратчетт – Наука Плоского Мира II: Земной шар (страница 30)

Любопытно, что при всем морфологическом и поведенческом разнообразии генофонд этих рыб был сравнительно небольшим: примерно таким же, как у людей, покинувших Африку, но меньше, чем у коренных африканцев. По крайней мере, так показывают некоторые вполне обоснованные методы оценки генетического разнообразия.

Вторая часть этой истории почти всегда связана с вымиранием: время от времени один из недавно отделившихся видов приобретает полезную способность и выживает, в то время как все остальные виды погибают. Обычно вымирание специализированных видов, возникших благодаря адаптивной радиации, связано с появление профессионала — например, сом, предки которого кормились придонными отложениями в течение 20 миллионов лет, может вытеснить менее приспособленных сомов-цихлид. Но в данном случае главной проблемой оказался не безобидный сом, а нильский окунь — представитель древнего вида специалистов-хищников. К настоящему времени нильский окунь практически полностью уничтожил то поразительное многообразие цихлид, которое некогда обитало в озере Виктория — именно поэтому абзац о цихлидах мы написали в прошедшем времени[74]. Большая часть былого разнообразия цихлид теперь обитает в аквариумах любителей, интересующихся экзотическими видами цихлид, а также в Лондонском музее Джеффри, который по воле случая оказался обладателем одной из крупнейших коллекций цихлид, и теперь финансируется государством. Пока что мы не знаем, смогли ли какие-нибудь виды цихлид, обитающих в озере Виктория, развить способности, позволяющие им выжить даже в окружении нильского окуня.

Сложно предугадать, какой «нильский окунь» может появиться в будущем, чтобы урезать нынешнее разнообразие Homo sapiens. Если нам повезет, то это может произойти из-за нашей склонности к межрасовому кровосмешению, которому немало способствуют воздушные перелеты, несмотря на предостережения со стороны священников. Возможно, все мы смешаемся в одну сравнительно разнообразную популяцию. А может быть, этим «окунем» станут пришельцы из фильма «День независимости», решившие завоевать галактику. Или более компетентные инопланетяне, компьютеры которых будут оснащены элементарными программами для защиты от вирусов.

Были ли мы тем самым «нильским окунем» для неандертальцев? Какая особенность поставила нас вне конкуренции? В редакторской колонке журнала «Astounding Science Fact and Fiction»[75] Джон Кэмпбелл мл. предположим, что с ранних времен мы сами контролируем свой естественный отбор — и весьма эльфийскими способами. Кэмпбелл приписал свою идею антропологу XIX века Льюису Моргану, хотя на самом деле большая часть истории была его заслугой.

Смысл это истории таков: мы организуем отбор, используя обряды возрастной инициации и другие племенные ритуалы. Во многом они пересекаются с нашими религиозными историями, однако в качестве метода социализации возрастные ритуалы возникли, вероятно, даже раньше, чем самые первые анимистические верования. Можно с уверенностью сказать, что они составляют самую основу конструктора «Создай Homo sapiens». Возможно, культура неандертальцев была лишена такого конструктора, а может, их конструктор оказался не таким эффективным, как наш. Если у них его не было совсем, то они, скорее всего, были очень похожи на Ринсвиндовых «обитателей границ» — собственно говоря, как и все человекообразные приматы: они были вполне удовлетворены жизнью в своем Эдемском Саду и не собирались его покидать.

В чем особенность ритуалов инициации? Как они стали неотъемлемой частью нашей эволюции, сделавшей из нас животных, способных рассказывать истории? По словам Кэмпбелла, дело в том, что ритуалы инициации отбирают продолжателей рода. Это стандартный механизм «неестественного отбора», который используется для выведения новых сортов георгинов или пород собак — только в нашем случае он помогал выводить новые разновидности людей или же укреплять существующие. Неестественный отбор хорошо известен волшебникам и даже имеет свое Плоскомирское воплощение в виде Бога Эволюции (см. «Последний континент»). К тому же для неестественного отбора важна не только генетика. Не обзаведясь потомством, нельзя передать собственные культурные предрассудки своим детям. В лучшем случае можно попытаться передать их детям других людей.

Вот как это происходит. Перед нами группа из 5–6 подростков возрастом где-то от 11 до 14 лет. Взрослые приготовили им испытание, которое дети должны выдержать, чтобы стать полноправными членами племени: иначе говоря, продолжателями рода. Вероятно, взрослые, совершат над ними обрезание или нанесут другие раны, а затем «обработают» их специальными травами, чтобы усилить боль; вероятно, их будут пытать с помощью скорпионов или жалящих насекомых; вероятно, оставят на их лицах отметины с помощью раскаленного металла; вероятно (и скорее всего), они будут подвергнуты сексуальному насилию со стороны старших членов племени. Они будут измучены голодом, ослаблены, избиты… о да, в этом отношении наш вид отличается большой изобретательностью.

Те, кто убегал, не принимались в группу[76] и не становились продолжателями рода. Так что они не могли быть нашими предками, просто потому что не оставили после себя потомства. Те же, кто, напротив, выдержал все унижения, в качестве вознаграждения признавались членами племени. Догадка Кэмпбелла состояла в том, что ритуалы инициации отбирали тех, кто мог подавить животное стремление избегать боли, а также поощряли фантазию и проявление героизма: «Если я перетерплю эту боль сейчас, то меня вознаградят привилегиями, которые есть у старших членов племени. Я могу себе представить, как они прошли точно такие же испытания и все-таки выжили».

Впоследствии причинение боли стало правом священнослужителей. Именно так они и стали священнослужителями, а последующие поколения научились «уважать» и их самих, и их учение. К тому моменту унижение само по себе стало наградой — по обе стороны от орудий пыток (см. «Мелкие боги»), — и подчинение авторитетам легло в основу человеческого отбора.

Действительно, в своей книге «Подчинение авторитету»[77] Стэнли Милгрем наглядно продемонстрировал, насколько послушными мы можем быть — в его эксперименте авторитет, внушаемый белым лабораторным халатом, заставлял одних людей причинять боль другим, находящимся на расстоянии. Другим люди на самом деле были актерами, которые соответствующим образом реагировали на «легкую», «сильную» и «невыносимую» боль — по крайней мере, так считали подопытные. Книга Милгрема описывает, каким образом люди создали власть и подчинение — и то, и другое вполне можно назвать эльфийскими чертами. Эта часть истории нашей эволюции объясняет поведение таких людей, как Адольф Эйхман и Эйнштейн. Мы не будем углубляться в этот вопрос, поскольку уже обсуждали его в книгах «Привилегированный примат»[78] и «Вымыслы реальности».

И все же несколько человек отказались выполнять приказы Милгрема — во все времена такие «белые вороны» появлялись благодаря личному опыту (некоторые из них пережили заключение в концентрационных лагерях, либо сами были жертвами издевательств) и влиянию самих конструкторов «Создай человека». Многие из таких конструкторов порождают небольшое число индивидуалистов, и лично мы довольно оптимистично относимся к конструктору западной цивилизации, который с помощью голливудских фильмов превозносит способность противостоять авторитетам. Хотя, для этого, вероятно, нужна подходящая генетика и воспитательная среда.

Многие из упомянутых древних ритуалов теперь утратили свое значение. Евреи используют обрезание, чтобы оценить приверженность родителей, а не ребенка, у которого выбора просто нет. Джек собирал образцы крайней плоти в Бостоне начала 1960-х — это был превосходный источник живой человеческой кожи, необходимой ему для исследований пигметных клеток. Он повидал немало родителей, многие из которых бледнели, а некоторые даже падали в обморок, причем мужчин среди них было больше, чем женщин. Еврейский ритуал Бар-Мицва вселяет в детей ужас, однако в перспективе его — так же, как и обрезание, проходят все — по крайней мере, в настоящее время. Но раньше были случаи, когда ритуал завершался неудачей, и за этим следовала серьезная религиозная ответственность. Так, в гетто, где в браке состояла только треть населения, матери «лучших» девочек выбирали для них только мальчиков, которые лучше других справились с испытанием Бар-Мицва. Это могло бы объяснить высокие речевые навыки, достигнутые еврейскими диаспорами многих западных популяций. Другое объяснение состоит в том, что евреи могли развивать свои речевые способности только потому, что не могли владеть землей или собственностью — таковы были ограничения, в которых им приходилось жить. Интересно, как их речевые навыки принесли им успех, несмотря на такие ограничения; вероятно, дело в соревнованиях Бар-Мицва и отборе продолжателей рода — это вполне убедительный ответ.

С другой стороны, популяция цыган, по всей вероятности, составляет исключение, поскольку юноши практически не подвергаются испытаниям перед вступлением в брак, которое — с позиции других культур — происходит в предпубертатном возрасте. Те немногие представители цыган, которые сумели достичь успеха в западной культуре, не отличались превосходными речевыми навыками. Разница хорошо видна на примере музыки — если цыгане преуспевают в танцах, то среди композиторов классической музыки и сольных исполнителей часто встречаются евреи. Конечно же, цыгане разделяют наше общее селекционное происхождение — если ритуалы инициации в самом деле получены нами по наследству и в конечном счете едины для всех людей.