Терри Брукс – Защитники Шаннары (страница 29)

В её поле видимости уже находился аэродром, когда люди вышли из теней между зданиями с обоих сторон, и она оказалась в ловушке. Они налетели на неё, прижав к земле, обездвижив руки и ноги. Она была высокой и сильной для пятнадцатилетней девочки, и её не так просто было взять. Но в конце концов её всё-таки захватили.

Случившееся после этого было ужасающим. Она потеряла сознание в один момент, пытаясь вырваться – от удара по голове, нанесённого одним из налётчиков, отправившим её во тьму, в которой она, кажется, прибывала очень долгое время. Когда она очнулась, то лежала на столе в тёмной комнате, её руки и ноги были зафиксированы манжетами за запястья, туго натянутые верёвками, крепившимся к кольцам в ножках стола. Её накрывало полотно, а одежды не было. Опять. У неё кружилась голова и присутствовала странная дезориентация. Она едва могла заставить себя обращать внимание на происходящее с собой, хотя была в курсе своей ситуации. Она задумалась, кто добрался до неё теперь. Это должны быть Арканнен и его подручные, так ведь?

Она попыталась вглядеться во тьму помимо того, где она лежала, чувствуя там чьё-то присутствие, скрытое во мраке. Но она не могла ничего различить. Таким образом она бездеятельно лежала, не имея другого выбора, ожидая увидеть, что случится дальше.

Ей не пришлось ждать долго.

Почти тогда же как она решилась набраться терпения, открылась дверь и люди в капюшонах и мантиях вошли в комнату. Бездымные факелы зажглись на шестах с обоих концов стола, на котором она лежала, обеспечив освещение, достигавшее не более чем непосредственного окружения. Люди – всего четверо – расположились по углам стола. Никто не говорил. Они просто молча стояли, глядя вниз на неё.

- Начать, - сказал приглушённый голос из темноты.

Они начали. Они начали обрабатывать её мозолистыми руками, деревянными дубинками, металлическими орудиями и беспощадными обещаниями. Они начали с её ног и продвигались вверх по её обнажённому телу. Они не оставили никакой части нетронутой. Они были основательны и систематичны в своих усилиях, и с самого начала было очевидно, что они не обладают ни сочувствием, ни состраданием к её мучениям. Они причиняли ей боль каждый раз, как касались её. Они причиняли ей боль столь многими способами, что она потеряла счёт им. Она не могла видеть, что они делают, и её неспособность предвидеть только добавляла страданий. Она кричала и рыдала, молила их остановиться, но ничего не помогало. Будто они не слышали её. Несомненно, им не было дела. Эти люди были теми, кто делал это раньше. Это были люди, кто наслаждался своей работой.

Она вырубалась снова и снова, только чтобы заново очнуться в раскалённой добела агонии. Пытка продолжалась и продолжалась. Люди останавливались несколько раз передохнуть, попить из мехов, плеснуть воду ей в лицо, пробудить её подщёчинами и резким словом, дать отдохнуть рукам, уставшим от сжимания, скручивания, надавливания и защемления. Но большую часть времени они не останавливались. Время потеряло значение для Хрисаллин Ли. Она молила, чтобы кто-то сказал, что им нужно. Она просила сказать, является ли это наказанием или попыткой убеждения. Она стискивала зубы и напрягала мышцы. Она вертелась, корчилась и выгибалась телом в ответ на то, что с ней делали.

Она умаляла спустя должно быть часы страданий, чтобы ей позволили умереть. Даже смерть была бы предпочтительней этого.

Когда они наконец остановились, отступив назад, возможно насладиться своей работой, высокая фигура вошла в обзор. Арканнен? Но это была женщина, которую она никогда не видела, её черты были надменными и властными, её осанка твёрдой и прямой. Она была эльфийкой, её волосы серыми, лицо отмечено возрастом. Она изучала своего пленника возможно с пол минуты, совершив несколько странных жестов, тихо разговаривая сама с собой при этом, затем отвернулась и ушла.

Тогда Хрисаллин оставили одну. Женщина и люди отбыли, и комнату окутала тьма. Они опять набросили на неё простыню, и она могла чувствовать, как кровь просачивается в ткань и липнет к коже. Её боль вышла с раскалённым воплем, затопившей её. Она смотрела во тьму через красную завесу, а во рту был медный привкус. Она была уверена, что кости пальцев ног сломаны, но не могла видеть их и боялась как-либо пошевелить ими, что дало бы ей знать это наверняка. С таким огромным количеством боли каждое смещение по поверхности стола становилось агонией.

Это было хуже чем чувство растления и эмоционального надругательства. Ей было пятнадцать лет, и она подверглась вещам, которые никогда не представляла, что ей придётся испытывать. Слёзы стекали по её щекам при мыслях об этом. Она дрожала от ярости и боли и ужасного чувства лишения.

Паксон заставит их заплатить, говорила она себе. Паксон сделает с ними то же, что они сделали с ней!

Но как долго это будет продолжаться, пока Паксон не доберётся до неё? Как долго, прежде чем он сможет прийти на её спасение? Все её планы побега исчезли вслед за наказанием этого дня. Она больше не верила, что может освободиться без помощи Паксона; другого пути не было. Она привела себя в это положение так же, как приводила себя в столь многие плачевные ситуации – переоценивая свой ум и навыки, беспечной верой с свою способность избежать чего угодно. Она попыталась сделать то, что ей говорили не делать, и теперь она расплачивается.

Она долгие минуты размышляла над эльфийской женщиной, наблюдавшей за всем этим. Какое она имеет отношение к Арканнену и её похищению? Какое она имеет отношение ко всему этому? Она чего-то хочет, но кажется не спешит рассказать Хрисаллин, что же это. Сегодняшняя пытка была показательным уроком о природе контроля. Это позволяло Хрис понять, что ей безразлична цена, когда она получает желаемое. Было важно, чтобы Хрисаллин поняла, что её пленитель может сделать с ней всё, что та захочет, когда она пожелает этого. Она хотела, чтобы девочка с Высокогорья знала, что она под полным контролем.

Что жизнь Хрисаллин находится в её руках.

Они снова пришли за ней некоторое время спустя. Она не могла сказать, был ли это ночь или день, но считала, что это другой день, потому что она поспала, а её боль незначительно уменьшилась. Они вошли в комнату как раньше, четверо людей, зажёгшие бездымные лампы у основания и изголовья её стола, и они сорвали простыню, не беспокоясь о её ранах, которые были открыты, а кожа изрезана. Женщина вошла пока крики Хрисаллин сменялись всхлипами, и девушка даже не знала, что она там, пока та не заговорила.

- Начать, - сказала она.

Они начали. Всё по новой. Это было фактически повторением предыдущего дня, боль начиналась с пальцев ног и продвигалась вверх по ногам и торсу, а оттуда на руги и голову. Это было длительным неослабевающим посягательством на её тело и разум, и были моменты, когда она приходила в себя и ей казалось, что она сходит с ума. В этот второй день она постоянно отключалась, что заставляло их выискивать более креативные способы пробудить её, чтобы они могли продолжать. Прикладывалось несколько новых воздействий, в основном включающих подмышки и уши. Ожоги были добавлены к репертуару пыток, некоторые наносимые железными прутьями, некоторые углями. Был причинён новый урон. Хрисаллин могла чуять свою собственную сгоравшую плоть. Она чувствовала вонь.

В конце этого дня, когда высокая женщина с длинными серыми волосами и эльфийскими чертами подошла опять изучить её, Хрисаллин всмотрелась в ответ, запоминая каждую черту, вжигая эти ненавистные черты в свою память, желая убедиться, что узнает её, если ей когда-нибудь доведётся выбраться из этого. Она ненавидела женщину всеми фибрами своей души, даже больше тех людей, что исполняли её поручения. Хрисаллин ненавидела её до такой степени, что если бы ей удалось освободиться, она бы попыталась прикончить её на том же месте.

Когда женщина ушла, забрав с собой своих извергов, Хрисаллин была выжата от энергии и мокрая от пота и крови. Её тело пульсировало и вздрагивало от боли, и нельзя было найти никакого облегчения. Каждое смещение конечностей, даже малейшее, генерировало новую агонию. Попытки переждать это заставляли её только больше концентрироваться на этом. В темноте она не могла увидеть нанесённые ей повреждения, но могла сказать, что они значительны. Она верила, что никогда не будет выглядеть как прежде, когда это закончится. Она будет помечена на всю жизнь, внутри и снаружи. Она будет представлять из себя тень того, кем и чем она когда-то была.

Но она не плакала этой ночью. Она отказывалась плакать. Она не позволит себе. Вместо этого она преобразовывала свои страдания в ярость – раскалённый добела гнев, заставлявший её хотеть орать и ломать вещи. Она подкармливала эту ярость обещаниями того, что она сделает с серо-волосой эльфийкой, как только освободится. Она задавала этому направление в сторону того, как она нанесёт своему захватчику ту же боль и страдания. Это были желанные мысли, и они давали выход её отчаянию и нужде дать сдачи и чувствовать себя не совсем беспомощной. Это давало ей другой план существования помимо того, который она выносила. Это давало ей цель и миссию. Она не была уверена, что сможет пережить очередной день того, что с ней делают, но знала, что собирается попытаться хотя бы по той причине, чтобы лишить их удовлетворения увидеть её сломавшейся. И, конечно, возможности как-нибудь отомстить.