Тери Терри – Колония лжи (страница 21)
Лишь теперь я замечаю небольшой столик и два стула в углу комнаты. Мы идем туда и садимся.
— Тебе известно, что я был профессором физики?
Мысли у меня путаются и движутся медленно, но я помню, что видела у него в кабинете модель атома. Судя по составлявшим атом частицам, модель далеко не стандартную.
— Да. Не знаю, что со мной здесь делали, но голова вроде бы еще работает.
— Рад слышать. Меня попросили подключиться к… э… исследованиям. Я был потрясен, когда увидел, как с тобой обращаются, и узнал, что вас изолировали друг от друга.
— Нас?
— Тебя и других выживших. В настоящий момент в этом учреждении двадцать три человека.
— То есть я не единственная?
— Нет. И в скором времени тебе предстоит познакомиться с остальными. Ситуация будет меняться в лучшую сторону, это я тебе обещаю.
Кай его обещаниям не верил, и я тоже в них сомневаюсь. Но, с другой стороны, я здесь, а не в своей крохотной комнатушке, я в нормальной одежде, а не в больничном халате, и я разговариваю — не сама с собой, а с другим человеком, и несмотря на ограниченность в выборе собеседника, это уже огромный шаг вперед.
Я во внутреннем дворике. Моргаю и щурюсь от яркого солнечного света. Дворик окружен зданием со всех сторон, никакого выхода не видно, но, по крайней мере, здесь свежий воздух. Насекомые. По углам какие-то растения в горшках. Став выжившей, я начала принимать как само собой разумеющееся постоянное присутствие вокруг меня другой жизни. Я ощущаю ауру живого, я могу дотянуться до них, слиться с ними. Полное отсутствие в этом стерильном заведении других форм жизни переносилось едва ли не так же тяжело, как и отсутствие человеческого общения.
Над головой порхает птица, и я, не думая, машинально тянусь к ней. Мое сознание касается ее сознания, и я чувствую ее так, как будто вместе с ней устремляюсь все выше и выше в небо. Она парит лениво в восходящем теплом потоке. Я смотрю ее глазами вниз и с удивлением обнаруживаю, что почти не вижу того места, в котором нахожусь. Строения замаскированы так, что сливаются с пейзажем, и если бы не ее острое зрение, я, наверное, вообще ничего бы не заметила.
Угрюмая открытая местность, скалистые холмы, вересковая пустошь. Ни дорог, ни зданий до самого горизонта.
Контакт с птицей обрывается — хлопает дверь. Один за другим во двор выходят другие — словно медведи, вылезающие после спячки из берлоги. Это мужчины и женщины всех возрастов, от шестнадцати до семидесяти. Есть и несколько детей. Все совершенно разные по росту, фигуре, цвету кожи, как будто их выбрали как некую популяционную группу и собрали здесь. Ничего общего между нами нет, кроме одного наиважнейшего, всеобъемлющего факта: мы выжившие. Каждый моргает и щурится, как и я. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, когда солнце последний раз касалось нашей кожи.
Мы здороваемся, знакомимся, называем себя, но имена почти сразу же забываются. Разговоры начинаются, спотыкаются, замирают — мы отвыкли от человеческого контакта и такого обилия людей, нам все представляется странным и неестественным, но это не главная причина. По крайней мере, для меня.
Каждый излучает огромную энергию. В ауре каждого — голос, Vox, как назвал это Первый — волны звука и цвета, принять которые в полном объеме невозможно. Ничего подобного я раньше не видела — ауры выживших пульсируют и звенят, они прекраснее любых других.
Но и это еще не все. В них столько чувств. Поначалу наши эмоции как будто спят, но потом они просыпаются, оживают, растут и наливаются живой силой.
Смятение.
Страх.
Гнев.
Но прежде всего — боль. Эта боль не физическая, но идущая от осознания того, что и кого мы потеряли.
Я ощущаю боль так сильно и остро, как если бы прямо сейчас, рядом со мной умирала моя мама. Как если бы я снова прощалась со спящим Каем и в последний раз смотрела на его лицо. Его глаза закрыты и не откроются уже никогда, никогда меня не увидят. Мне было жутко больно, когда я болела, но даже та боль не сравнится с этой, хуже которой нет и не может быть ничего.
Мы тонем в нарастающей волне боли, которая отрывает нас друг от друга и лишает голоса.
3
Спустя какое-то время во дворе появляется женщина. Не из выживших — аура у нее слабая, приглушенная по сравнению с нашими. К груди она прижимает планшет с зажимом. На тыльной стороне ладони левой руки видна серебристая, как и у Алекса, татуировка. Значит, у нее тоже иммунитет.
— Всем привет. Пожалуйста, идите за мной — я покажу вам ваши комнаты.
— Вы не загоните нас туда, — говорит какой-то мужчина, и я вижу в его ауре ужас и угрозу. Он готов предпринять что-то, но что именно — драться или бежать, — определить невозможно, да и он не знает сам.
Женщина качает головой, и бунтарь немного успокаивается.
— В больницу, где вы находились раньше, вас не вернут.
Самая младшая в нашей группе, девочка лет восьми-девяти, подходит к ней.
— А там, куда мы идем, будет хорошо? — спрашивает она. У нее большие круглые глаза.
Женщина смягчается.
— Да, конечно. Это я тебе обещаю. Идем, и увидишь сама.
Мы следуем за ней через двор к другой двери и дальше в ту часть здания, которую она назвала спальным крылом. В каждой комнате по три-четыре кровати и ванная. И, действительно, все мило. Простенько, но очень даже неплохо, если принять во внимание то, где нас держали раньше. В конце коридора большая комната с телевизором и там же столовая. Обед через час, говорит женщина. Мы уже распределены по комнатам. На двери одной из них вижу три таблички с именами: Беатрис, Амаранта и Шарона. От неожиданности я даже моргаю, а войдя, обнаруживаю, что одна из девушек — высокая и на несколько лет старше меня — уже здесь.
— Ни слова, дай угадаю… — говорит она. — Беатрис?
Я качаю головой.
— Шарона. Но, пожалуйста, не называй меня так. Я Шэй.
— А я Эми, ладно? Кто же Беатрис?
— Я, — произносит тонкий голосок. В коридоре, у открытой двери, стоит та самая девочка, которая спрашивала, куда нас отправят.
Перед обедом нас просят собраться в комнате с телевизором. Телевизор, к сожалению, выключен. Я надеюсь увидеть доктора Кросса — Алекса, как он просил его называть. Жалею, что не спросила его о главном: есть ли новости о Кае. Смог ли он выбраться с Шетлендов? Все ли у него хорошо?
Однако в комнате нас ждет еще одна женщина, в белом халате. Она улыбается, но нервничает, хотя и скрывает это лучше, чем ее предшественница.
— Добрый вечер. Я доктор Смит, психиатр. Хочу рассказать вам о том, что происходит как здесь, так и в мире, а потом отвечу на вопросы, если они у вас появятся.
Психиатр? Доктор Смит? Ее аура говорит о другом.
— Но прежде я предложила бы каждому представиться и рассказать немного о себе. Это было бы кстати.
Переглядываюсь с Эми. Что это, сеанс групповой терапии?
— Начну с себя, — продолжает доктор Смит. — Я из Лондона — так и есть, это подтверждает и ее акцент, — училась в Кембридже. — Меньшего я и не ожидала. — Сюда я приехала помочь вам с реабилитацией и…
— Минутку. Сюда, это куда? Где мы сейчас? — спрашивает высокий парень в очках примерно одного возраста с Эми.
— Мы находимся на одной из баз ВВС. А теперь, пожалуйста, кто…
— Где эта база? — не отступает парень в очках.
Доктор Смит улыбается.
— Извините, как вас зовут?
— Спайк.
— Мне очень жаль, Спайк, но этого я вам сказать не могу. Информация засекречена. — Она что-то скрывает, и это видно по ее ауре. Но что?
Спайк не отводит взгляда, как будто они играют в гляделки, и ему явно требуется поддержка.
— Как можно скрыть от нас такую информацию, если мы здесь и находимся? — говорю я.
— У меня не тот уровень допуска, чтобы ответить на этот вопрос, но я узнаю, что можно сделать, хорошо?
— Будем ждать. — Спайк смотрит на меня и едва заметно поднимает бровь, словно спрашивает о чем-то без слов. Вот только я не понимаю.
Спайк улыбается, будто только и ждал, когда же я заговорю с ним таким вот образом.
Он усмехается.
— Доктор Смит, что вы понимаете под реабилитацией?
— Я остановлюсь на этом подробнее, но не сегодня.