Тери Браун – Весеннее пробуждение (страница 27)
У Ровены заныло сердце. Списки жертв этой ненасытной войны только разрастаются. Кто станет следующим? Она знала, что Джон потерян для нее навсегда, но все же не могла представить мир без него.
Глава двенадцатая
Виктория шла по госпиталю с одной мыслью: только бы не упасть на ходу от усталости. Кавалерственная дама Фурс, судя по всему, обладала нечеловеческой способностью бодрствовать сутками, не ощущая потребности во сне, а вот Виктория чувствовала себя так, будто не спала уже не первую неделю. На самом деле они высадились в Кале вчера в середине дня и лишь вечером доехали на поезде до Бове. Поезда пришлось прождать несколько часов, поскольку тот, что значился в расписании, был конфискован на военные нужды. Виктория ожидала, что в Бове они остановятся на ночлег после целого дня пути, но не тут-то было. Пришлось вскарабкаться в повозку и трястись до Шантийи, где располагался госпиталь. И теперь вместо того, чтобы показать помощницам, где они проведут ночь, госпожа Фурс попросила одну из французских сестер милосердия показать им госпиталь.
Виктория бросила взгляд на четырех других женщин из добровольческого отряда, которые приехали вместе с ней. Две были ее ровесницами и две постарше, и все выглядели такими же измученными, как и она.
Госпиталь возвели на скорую руку на окраине города. Он состоял из полудюжины строений с деревянными полами, натянутыми вместо стен брезентовыми полотнищами и крытыми жестью крышами. Холод чувствовал себя здесь полноправным хозяином. Виктория не могла унять дрожь, несмотря на расставленные через каждые двадцать футов дровяные печи. Они осмотрели уже четыре госпиталя, оборудованных почти одинаково. Насколько Виктория смогла заметить, различались они лишь по типу ранений лежащих там солдат, но она слишком устала, чтобы утверждать наверняка.
– У вас есть вопросы? – с сильным акцентом спросила сестра милосердия на английском, бросив нетерпеливый взгляд на часы.
– Только один, – подала голос сестра из Йоркшира справа от Виктории. – Где наши кровати и ванные комнаты?
Виктория с трудом удержалась от аплодисментов.
Француженка засмеялась:
– Не здесь, глупышка. Вам приготовлено место в пансионе в Шантийи. Здесь вы жить не будете… хотя в это и трудно поверить. Идемте. Поговорим с вашей начальницей. Может, она сжалится над вами и позволит отдохнуть,
«
Англичанки снова уселись в тесную повозку, которая довезла их вместе с багажом обратно в Шантийи. Оказалось, что повозка – единственное транспортное средство, курсирующее между госпиталем и пансионом, хотя в случае удачи можно было попроситься к солдатам, едущим в ту или другую сторону. Стало ясно, что чаще всего ходить им придется пешком. Расстояние, конечно, не слишком большое – меньше мили – путь до дома няни Айрис был вдвое длиннее, но тогда Виктории не приходилось преодолевать его после десятичасовой смены.
Виктория едва успела разглядеть чистый, довольно маленький дом, превращенный какой-то предприимчивой француженкой в пансион. Ее сразу же провели в крошечную комнатку с двумя кроватями, стоящими почти вплотную друг к другу. В соседки определили молодую сестру из Йоркшира – ту самую, что спрашивала о кроватях в госпитале. Виктория не помнила ее имени, но сейчас это ее не заботило, она чувствовала лишь чудовищную усталость. Дальше по коридору располагалась небольшая общая ванная комната. Виктория умылась, упала на кровать и сразу же уснула прямо в одежде.
Ей казалось, что прошло всего несколько минут, когда ее разбудил громкий стук в дверь. Она села на кровати и сонно заморгала. Соседка с писком скатилась с постели и застряла в узком проходе.
– Завтрак через десять минут! – объявил голос за дверью.
Виктории хотелось разрыдаться.
Она помогла девушке из Йоркшира высвободиться из западни, потом они заново познакомились и по очереди посетили ванную. Поскольку обе легли спать в форме, к столу они спустились вовремя.
Им выдали по большой круглой чашке кофе с густыми сливками и ломтю теплого хлеба с маслом и джемом. Виктория жадно проглотила свой завтрак, завернулась в пальто и шарф и последовала за сонными женщинами на улицу.
– Как я здесь очутилась? – бормотала она себе под нос, шагая по дороге.
– Я не перестаю надеяться, что вот-вот проснусь и все это окажется дурным сном, – прошептала в ответ Глэдис – так звали соседку по комнате.
– Тихо, девушки, – бросила через плечо шагавшая впереди госпожа Фурс. – Вы не должны забывать, что мы находимся в зоне военных действий.
Ее слова вернули Викторию к реальности. Последние сутки выделялись резким контрастом на фоне ее романтических ожиданий. Что она делает на фронте? Решила, что эта поездка станет захватывающим приключением? Она повела себя не умнее молодых людей, которых каждый день видела в лондонском госпитале. Те рассказывали, как мечтали о славе и почестях, а Виктория кивала и перевязывала их культи.
Повседневная жизнь госпиталя мало отличалась от того, к чему Виктория привыкла дома. Схожесть помогла успокоиться, и вскоре девушка уже смеялась и шутила с пациентами. По крайней мере, с теми, кто еще мог выдавить из себя смех. Были и такие, кто лежал, уставившись в потолок и не обращая ни на что внимания, и у Виктории сжималось сердце при мысли о том, что́ видит их пустой взгляд. Другие, не умолкая, рассказывали о пережитом на фронте. От возникающих в голове картин к горлу подкатывала тошнота: разбросанные по полю части тела, выворачивающая внутренности дизентерия, взрослые мужчины, плачущие по ночам от непрекращающихся кошмаров и осознания своей ничтожности перед лицом смерти. К полудню у Виктории гудели ноги, а голова шла кругом. Она с трудом добралась до расположенной через две палатки столовой, мечтая не столько о еде, сколько о возможности присесть.
Пока Виктория стояла в очереди за обедом, она заметила сидящую за столом Глэдис. Водянистый суп издавал крепкий запах чеснока и лука, зато к нему полагался щедрый ломоть хлеба. Девушка накрыла свою миску хлебом, прихватила во вторую руку чашку крепкого кофе и присоединилась к Глэдис. Глаза соседки припухли и покраснели, и она с отвращением глядела на свою тарелку.
– Что случилось? – спросила Виктория.
Глэдис подняла на нее взгляд и тяжело вздохнула:
– Меня отправили на сортировку раненых. Их привозят прямо из полевых госпиталей. – Она замолчала, и Виктория заметила, что девушка едва сдерживает слезы. Немного успокоившись, Глэдис продолжила: – Невозможно поверить, что кто-то вообще добирается сюда живым. Обрубки конечностей выглядят так, словно их отпиливали на лесопилке. Повсюду грязь. И кровь, много крови. Я срезала с раненых одежду.
Глэдис замолчала и уставилась на свои руки. Виктории стало так жаль бедняжку, что она даже не могла есть. Ласково обняв Глэдис за плечи, она предложила:
– Хочешь, поменяемся местами?
– Нет, – покачала головой Глэдис. – Все равно каждый день мы будем получать разные назначения. И я не хочу, чтобы госпожа Фурс считала, будто я не в состоянии справиться с работой. Если мы хорошо себя зарекомендуем, на фронт пришлют еще добровольцев в помощь сестрам. А судя по тому, что я видела, лишние руки им не помешают.
– Я тоже заметила. Людей не хватает.
Про себя Виктория взмолилась, чтобы ей хватило сил выдержать любую работу, которая выпадет, как физически, так и морально. Пока она сумела пережить изнурительное утро без малейшего намека на приступ астмы, но знала, что ужасы, которые приходится наблюдать здешним сестрам, оставляют душевные шрамы, и намного глубже, чем любая рана.
На следующее утро, когда Викторию определили на сортировку, ей представилась возможность доказать, что она способна принять любой вызов. По словам дежурной сестры, военные действия на время были приостановлены из-за плохой погоды, но сейчас разгорались заново, поскольку обе стороны торопились нанести последние удары перед праздником. Привезли первую партию раненых, и Виктория почувствовала, как по коже паучьими лапками расползается страх. Эти мужчины не только получили ранения, но и страдали от отравления каким-то незнакомым девушке газом.
– Ксилилбромид, – мрачно сказала одна из сестер. – Немцы недавно начали закидывать траншеи снарядами с этим газом. Он обжигает кожу, а также глаза и горло. К счастью, до сих пор все случаи слепоты оказывались временными. Обработай кожу, как при обычном ожоге, и положи на глаза холодный компресс.
Превозмогая ужас, Виктория с трудом сглотнула и начала обрабатывать раны. В голове никак не укладывалась картина мира, где люди кидают друг в друга снаряды с ядовитым газом.
Поток раненых через палату сортировки не прекращался, и вскоре Виктории стало некогда задумываться о своих страхах. Отбросив в сторону нерешительность и малодушие, она срезáла с солдат окровавленную одежду и промывала открытые раны. Порой ей не удавалось сдержать отвращение и приходилось склоняться с рвотными позывами над уткой, именно для этого поставленной возле кровати.