Тери Браун – Порожденная иллюзией (ЛП) (страница 65)
– Вы меня переоцениваете. С другой стороны, думаю, я недооценил вас. Теперь, когда понятно, насколько вы одарены, я решил и вас приобщить к моему делу.
Я замираю и едва осмеливаюсь дышать.
– Не понимаю.
– Думаю, понимаете, мисс Ван Хаусен. Не только мой тест указал на вас, но и реакция миссис Линдсей подтвердила догадку. Изначально я пытался привлечь ее в проект, слышал о ней очень хорошие отзывы, и она прошла все мои тесты. К сожалению, дама слишком повредилась рассудком, как мы все видели в «Линди». Что до вас – вы не только талантливы, но и в здравом уме. Вы с Коулом станете ценными приобретениями для моей организации. И помните, я предлагал вам присоединиться по доброй воле.
Я начинаю дрожать, вспомнив письмо о девушке, сошедшей с ума после экспериментов доктора Бойла. На ее месте могу оказаться я. Или Коул.
– Франклин, мы так не договаривались. При первой встрече ты сказал, что я могу забрать Анну. Ты получаешь Коула, я – ее. – Оуэн говорит как капризный ребенок, чью любимую игрушку отбирают в песочнице.
Я краснею:
– Забрать меня? Как приз? И с чего же ты решил, будто можешь меня удержать?
Я чувствую покалывание в руках – Коул рядом.
Доктор Бойл внезапно смеется:
– А мисс Ван Хаусен права. Вряд ли ты сумел бы удержать ее надолго. Хорошо, что она уйдет ко мне. Так я буду спокоен за их хорошее поведение.
– Зачем вы это делаете? – Пусть болтает. Лишь бы не затаскивал меня в лодку.
– Скажем так: я истинный патриот. Когда Англия снова ввяжется в войну – а попомните мое слово, она ввяжется, – правительство будет более чем благодарно мне за предоставленные отряды тренированных экстрасенсов.
Меня охватывает ужас. Бойл так же безумен, как миссис Линдсей.
– Не бесплатно, разумеется.
– Разумеется, – пожимает он плечами.
– А в чем заключается роль Коула?
– Коул – особый случай. При желании он способен вычислить экстрасенса в огромной толпе. К сожалению, он крайне высокоморальный, почти педантичный молодой человек. Но теперь у меня есть залог его повиновения.
Бойл улыбается, и у меня замирает сердце.
– Нет! Она моя! – кричит Оуэн, затем поворачивается ко мне. – Подумай, Анна, мы можем стать богатыми и знаменитыми. Путешествовать. Добиться огромного успеха. Просто поверь.
Глядя на отчаяние, написанное на его лице, я вспоминаю, как он мечтал с триумфом вернуться в Бостон.
– Между нами ведь явно что-то есть. Не следовало мне жениться на Лоррен. Огромная ошибка…
– Ах ты ублюдок!
Я оборачиваюсь и вижу, как Лоррен направляет пистолет на Оуэна. Потом вспышка – и жгучая боль сносит меня с дока.
Черная ледяная вода мгновенно заглатывает меня, лишает всех чувств. Ни малейшего проблеска света, лишь боль в плече и шок от холода. Неужели это конец? Неужели я видела свою смерть? Боже, что же станет с мамой? С Коулом? Я отталкиваюсь ногами, выныриваю на поверхность, набираю воздуха в грудь, но меня снова утягивает под воду течением. Рана истощает силы, тело охватывают слабость и усталость.
Интересно, отец хоть раз представлял себе, что умрет в одиночестве под водой?
Вспомнив о Гудини, я вспоминаю и о спрятанной отмычке. Вытаскиваю ее из кармана и онемевшими от холода пальцами осторожно вставляю в замок. Под водой, да еще и работая ногами это намного труднее. Я выныриваю за очередным глотком воздуха и борюсь с подступающей паникой. Снова погружаюсь и гадаю, а не станет ли этот раз последним. Стиснув зубы, вожусь с замком, пока тот наконец не открывается. Высвободив руки, я всплываю на поверхность, а наручники с отмычкой тонут в реке.
Сбитая с толку, оглядываюсь и понимаю, что меня уносит вниз по течению. Кто-то кричит мое имя, но звук очень слабый. И мне холодно. Так холодно. Меня всю трясет, мышцы сводит. Я еле плыву. Только бы подобраться к берегу, достать до дна, только бы хватило сил закричать…
Одна нога задевает что-то, затем другая. Дно, я нащупала дно. От облегчения я расслабляюсь и захлебываюсь водой. Надо добраться до берега. Надо.
Борясь изо всех оставшихся сил, гребу к виднеющемуся в темноте берегу. Пытаюсь встать. Идти. Ноги онемели. Разум оцепенел. Я ползу по замерзшей грязи, пытаясь послать сигнал Коулу, но сил нет. Я падаю и проваливаюсь во мрак.
* * *
Мне еще никогда не было так холодно.
– Она жива? – откуда-то издалека доносится голос мамы.
Я пытаюсь ответить, но губы онемели, как и все остальное тело. Кто-то растирает мне руки и ноги, боль ледяными иглами пронизывает конечности. Хочу велеть неведомым помощникам остановиться, но губы не двигаются.
– Доктор здесь. Пропустите его, пропустите.
Я понимаю, что вокруг меня люди, хочу сказать им, что я жива, в порядке, но не могу. Не могу даже открыть глаза.
– Все будет хорошо, Анна, – слышу я голос Коула, а потом чувствую, его теплые губы на своих ледяных. Словно тысячи солнечных поцелуев.
Ощущаю, как он протягивает ко мне нить, и мой разум цепляется за нее. Коула оттесняют врачи. Я держусь за нашу связь, пока медики надо мной работают. Крохотная искорка согревает меня изнутри, и я позволяю себе провалиться в темноту – теперь я знаю, что дорогие мне люди в безопасности.
* * *
Я ощущаю течение времени. Жизнь превратилась в круговорот мерзких на вкус лекарств, колючих покрывал и нелепых шапочек медсестер. Лица меняются, но шапочки с жесткими батистовыми основами и широкими накрахмаленными полями остаются прежними.
Помню, как спрашиваю одну из Шапок, сколько уже тут лежу, пока она вытирает мне лицо восхитительно прохладной губкой.
– Почти неделю.
– Я больна?
– Да.
В следующий раз, когда я прихожу в себя, никакой шапки рядом не наблюдается. Разум чист от тумана впервые с того дня, когда я упала с дока. Док! Встревоженная воспоминаниями, пытаюсь сесть, но пульсирующая боль в плече останавливает.
– Я бы на твоем месте этого не делала, – раздается голос мамы откуда-то справа.
Приглядываюсь и вижу, как она сидит на стуле в углу и разгадывает кроссворд в газете. Небольшая лампа рядом – единственный источник света в комнате.
– Пуля тебя только задела, но повязку поменяли буквально пару минут назад, так что будет больно.
Отложив газету, мама подходит ближе. Я хмурюсь, пытаясь понять, что же в ней изменилось. На маме синий свободного кроя жакет, плиссированная юбка в тон и черные ботинки на высоком каблуке. Вместо обычной мешанины украшений – нитка жемчуга на шее.
Очень консервативно. Наверное, это такой специальный наряд для визитов к дочери в больницу.
– Сколько я тут? – хриплю я и хватаюсь здоровой рукой за саднящее горло.
Мама дает мне воды, затем ставит стакан обратно на прикроватный столик.
– Почти две недели. У тебя началась пневмония. Они не верили, что ты выкарабкаешься. Будешь знать, как плавать в Гудзоне в ноябре.
Она говорит беззаботно, но ее руки дрожат. Мама стискивает их вместе. Сильно.
– Что с Коулом?
– Он в порядке. Я отправила его домой поспать. Очень упрямый молодой человек. Сидел здесь все время, хотя я сказала, что в этом нет необходимости.
Она говорит недовольно, но с явным уважением. Я прячу улыбку, представляя себе эту сцену: безмолвно сидящий Коул и моя очаровательно-настойчивая мама.
– Кажется, у тебя появился воздыхатель.
Воздыхатель? Я приподнимаю бровь, удивленная старомодным словечком. Затем кое-что вспоминаю.
– А как у вас с Жаком?
– О, он тебе рассказал? Я так и думала. Мы поженимся на Новый год. Еще один упрямец.
Поженятся? Мама выйдет замуж? Мне вообще сложно сопоставить мысли о ней и браке. И еще одна странность – Жак станет моим отчимом. Интересно, а Гарри Гудини знает, что я в больнице? Маму спрашивать бесполезно. Мои веки тяжелеют, но я еще не закончила.
– Что с представлением?
Она поджимает губы – вспомнила наше последнее выступление? Хочу сказать, что мне жаль, но молчу. Единственное, о чем я жалею, – что причинила ей боль.