Тереза Тур – Мэри Поппинс для квартета (страница 28)
— Я пробовал.
— Надеюсь, не так, как разговаривали в прошлом году Сергей с Левой?
— Я вернулся домой с гастролей. Меня ждал чемодан. Гитара. Дочь заплаканная, Аня поджала губы. Бросила мне: «Убирайся». Все. Конец истории. Одиннадцати лет.
— Странно.
— И если бы мне объяснили. Если бы Аня хоть в морду дала, наорала, объяснила, чем я виноват, что натворил… Меня это просто сводит с ума. Когда посреди благополучия, не поругавшись даже толком, ты сталкиваешься с ледяным — убирайся. И стоишь, цветы в руках держишь, улыбаешься, как дурак, потому что соскучился. И тебе кажется, что ты ослышался. Что этого просто не может быть. Только не с тобой.
— Ваши измены.
— Ничего такого, чтоб разрушить отношения с семьей.
Замечательное объяснение. И как сразу все понятно. To ли он верный от слова абсолют, то ли шашни на гастролях — это не повод. To ли еще что-то, понимай, как знаешь. Как там в песне поется: «У нее был парень, гитарист и певец. О нем говорили это полный… вперед». А у незнакомой мне бывшей жены Артура был даже не парень. Цельный муж. Вот такой вот обожаемый всеми человек с прекрасными ресницами…
Что тут остается — только покачать головой.
— Я слишком ценил то, что у меня было, — резко сказал Артур. — Зная еще Анин характер…
— Может быть, влюбилась ваша жена? — выдвинула я еще одну наиболее вероятную версию.
— Я обращался к Томбасову. Просил собрать информацию. Она одна. До сих пор.
— А вы бы хотели вернуться? — вдруг спросила я.
Он задумался. Думал долго. И как-то мучительно. Потом тихо-тихо ответил:
— Да.
Глава семнадцатая
— Вы — сдохшие каракатицы, — резюмировал Евгений на следующий день. — Причем не первой свежести.
И растерянно посмотрел на меня, потому как ответной реакции от парней не последовало. Все четверо выглядели так, словно они — вареный шпинат, по которому неплохо проехался бульдозер. Туда-сюда. И сюда-туда. Ну, что с Артуром
— понятно. Я вообще раздумывала, не обратиться ли к кому из врачей и не прокапать его. Штормило беднягу просто зверски. Как он при этом хоть какие-то ноты издавал, для меня оставалось загадкой. Лев был… никакой. Просто долговязый парень, поющий чисто. В нем не было ни-че-го. Даже длинные волосы поникли. Иван похоже поймал настроение людей, работать с которым в связке было записано у него на подкорке. И приуныл. А Сергей. Непонятно. Растерялся он что ли? Потому как не искрит вокруг.
Все четверо пели. Кстати, вполне прилично. И шагали старательно, видно, что считая про себя, чтобы не сбиться. Но это было… уныло. Никак. Ни о чем.
С учетом того, что во второе отделение они выставили всяческий мажор, позитив и драйв, что наш, что зарубежный и много солнечной Италии, смотрелось это… Еще более жалко.
— Олеся? — Евгений посмотрел на меня растерянно. — И что с ними делать?
Он уже и ругался, и перекривлял каждого по отдельности, и считал, и изображал как надо, и… только что дрался стойкой от микрофона — без толку.
— Как вот Лева вообще петь может, если он завернулся просто в узел.
И постановщик очень похоже изобразил Льва, который изогнулся, странно переплел руки на груди да еще и скрестил ноги.
— В вас же вбить должны были открытую позу при исполнении. Ноги на ширине плеч, плечи расправлены. Так же дыхание не взять, да и смотрится убого совсем. Лееев. Я к кому обращаюсь, а?
Я потерла глаза. Вот что еще за напасть?
— А давайте сделаем перерыв, — проговорила, когда поняла, что Лев не слышал даже краем уха этот пассаж, а остальные были — как ежи, впавшие в испуганную спячку. — Выпейте кофейку. Лев, я могу с вами поговорить?
— Вы думаете, стоит? — вдруг включился певец.
Он ощетинился как еж. Большой, долговязый, несчастный и злой на весь мир еж.
— Определенно, да.
Он нервно дернул плечами и пошел за рояль. Остальные потянулись к выходу, бросая сочувственные взгляды… На меня.
Дверь закрылась, отсекая нас от всего остального. Из-под пальцев музыканта полилась мелодия — мажорная, бравурная и насквозь фальшивая, хотя по гармонии все было правильно. Исполнено профессионально. Лев и сам это понял, потому что оборвал себя посреди аккорда и, не глядя на меня, попросил:
— Спойте что-нибудь.
Я поморщилась. Но вдруг поняла, что это — крик о помощи. И сейчас поддаться своему смущению и нежеланию — это как не протянуть руку утопающему. Поэтому я отправилась в угол, где у нас появилась гитара. Раскрыла футляр. Села на свое место в зрительском ряду, где были несколько кресел для супер-зрителей. Вздохнула, посмотрев на пальцы, где был маникюр и не было уже мозолей от игры. И коснулась струн. Ну, здравствуй, молодость.
— Река за поворотом
Изогнет седую спину.
И наша лодка вздрогнет
В ожидании беды…
Я забыла, что стеснялась петь при профессионалах такого уровня, забыла о том, что действительно давно не брала в руки инструмент и последний раз распевалась… уже и не помню когда. Осталась лишь я — и песня. Отчаянная, она захватила меня.
Наш маленький нестойкий экипаж
Мы разбиваем безднами сомнений.
И каждый неудавшийся вираж
Лишь повод для взаимных обвинений.
С упорством, непонятным нам самим,
Не ощущая боли, как в угаре,
Мы бьем того, кто более любим.
И любим лишь, когда больней ударим…
(С) Иващенко А. И. Альбом «Две капли на стакан воды» Неистово рекомендую. Сольный альбом одного из Ивасей.
— Вот странно, — проговорил Лев, когда смолкли звуки, а я просто замерла, выплеснув все, что во мне было. — Технически это… так себе… А вот эмоционально
— просто сносит. Почему?
— Ну, на этом вопросе держится весь феномен бардовской песни, — смогла улыбнуться я. — Окуджава с его слабым дребезжащим голосом. Высоцкий с всегда нестоящей гитарой.
— И Олеся. — Пауза. — Владимировна.
— Ну, вы мне льстите.
— Честно говоря, я собирался вам сегодня высказать все. И начать с того, что «Вы во всем виноваты».
Я рассмеялась:
— Простите. Простите, но вы сейчас — один-в-один мой ученик.
— Понял, — уныло проговорил Лев. — Из восьмого «В», про который мы все уже наслышаны.
— Нет. Этот был раньше. И, как и сыновей Томбасова, я его готовила к экзаменам.
Лев покачал головой: