Тереза Ромейн – Леди-плутовка (страница 47)

Вряд ли. Его дыхание уже было размеренным и медленным. Должно быть, он отчаянно устал.

И все же пришел к ней. Из чувства долга? Или хотел видеть ее так же сильно, как она – его? Была ли она той частью его дня, без которого не ощущалось ни интереса, ни вкуса к жизни, как он был частью ее дня?

Возможно, нет. Его дни заполняло столько всего помимо леди Изабел Морроу.

При этой мысли у нее заболело сердце, и она опустилась на край кровати.

Дать ему место для отдыха само по себе было маленьким наслаждением. Заставить его принять ее предложение.

Она положила руку ему на спину. Ощутила твердую линию позвоночника, мощные мышцы. Она сжимала их в порыве страсти. Но сейчас чувствовала нечто совершенно иное.

Симпатию. Стремление защитить. Желание, совершенно непохожее на вожделение.

Он так часто заботился о других, что она испытывала нечто вроде торжества, заботясь о нем. На что она готова ради него, если он попросит?

Она оглядела сброшенные на пол сапоги. Один был прошит пулей, которой его ранили из-за нее.

И у нее возникла идея.

Выбравшись из комнаты на цыпочках, она нашла Селби и попросила принести мерную ленту.

Каллум извинился за то, что заснул не один раз, а дважды, но она со смехом вытолкала его за дверь. Жаль, что он не воспользовался кроватью для более приятных целей. Этому нет прощения.

Но он не особенно жалел. Сегодня вечером они были только вдвоем: ни убийства, ни воровства, ни мошенничества. Если однажды они смогли обойтись без всего этого, может быть, сумеют снова. И, возможно, в следующий раз он не проспит всю встречу.

День был тяжелым, и, несмотря на то что поспать удалось, он тяжело и медленно шагал по темным улицам. Добравшись до «Друри-Лейн», то есть почти до дома, он понял, что день еще не закончен.

Улица была освещена фонарями и газом, так что по сравнению с почти полной тьмой окружающих кварталов свет бил в глаза. В центре мостовой танцевали люди. Многие были знакомы ему, он видел их на сцене. Можно подумать, спектакль вылился из театра на улицы города. Здесь были и оркестранты, наяривавшие на скрипках, а нетрезвые танцоры изображали нечто вроде контрданса. Вернее, изображали бы, если бы крепче держались на ногах.

В голове Каллума мгновенно всплыли статьи закона. Публичное пьянство. Танцы без разрешения.

Проклятье!

Они никому не причиняли вреда: не то что убийцы и насильники, – но он уже проспал несколько часов, в течение которых должен был выполнять свой долг. И люди, танцующие в непосредственной близости от Боу-стрит, буквально выставляли напоказ правонарушения, только что не хвастаясь ими перед тамошними офицерами.

Стоявшим здесь офицером. Он здесь, он представитель закона, и если это хоть что-то значит для него, он должен арестовать весельчаков.

Будь оно все проклято.

Сначала он подошел к скрипачу, положил руку на смычок. Музыка немедленно смолкла.

– Сэр, вы не можете играть здесь, – объявил он и, повысив голос, добавил: – Идите за мной. Все. Мы в квартале от магистратского суда.

Скрипач яростно запротестовал. Танцующие разбежались – все, кроме одного. Мужчина лет сорока заплакал так отчаянно, как плачут только дети или горькие пьяницы.

– Я не могу идти в тюрьму.

Каллум покачал головой.

– Вы всего-навсего пойдете в караульное помещение. Утром предстанете перед магистратом.

– Я не могу ждать до утра! Это слишком долго.

Мужчина пошарил в карманах, вытащил горсть банкнот и мелочи, явно намереваясь подкупить полицейского. Монеты проскальзывали сквозь пальцы и со звоном падали на тротуар.

– Сядьте! – Каллум сжал локоть незнакомца, подвел его к обочине. – Ради всего святого, не стойте вы, иначе покалечите себя!

Он ловко собрал монеты с мостовой и сунул в руки владельца.

– И что плохого, если вы протрезвеете в караульном помещении?

– Жена будет скучать.

– Как мило! Особенно приятно будет для нее узнать, что вы нарушили закон.

– Ничего я не нарушал. Она прикована к инвалидному креслу и знает, как я люблю танцевать. Она не возражает. Но если я не буду дома к полуночи, она посчитает, что я ее бросил. – Он закрыл лицо руками и снова заплакал: – Я никогда ее не покину. Я люблю жену.

Скрипач, угрюмый немолодой человек, нерешительно поколебался:

– Офицер, это необходимо?

При взгляде на всхлипывавшего пьяницу его лицо смягчилось:

– Он слишком пьян, чтобы лгать, и никого не трогает. Нельзя ли его отпустить?

Каллум думал о том же еще до того, как услышал слова скрипача. Почему он должен арестовать кого-то за танцы вне зала, чей владелец получил специальную лицензию? Кому, черт возьми, есть дело до того, танцуют люди или нет?

Но чем еще он может заняться? Он не чаеторговец. Не бакалейщик. Не может проводить жизнь за прилавком, угождая капризам раздражительных слуг аристократов и горожан. Он офицер полиции, и либо это значит все, либо ничего. А если это не значит ничего, тогда кто же он и на что потратил последний год и остальные годы жизни?

– Мне очень жаль, – сказал он искренне, – но оба вы пойдете со мной.

Впервые с того дня, как Каллум стал служить в полиции, ему был неприятен вид здания суда. Он отвел пьяного и раздраженного скрипача в караульное помещение и поговорил с дежурным. Их приведут в суд, как только завтра утром появится Фокс.

Каллум похлопал себя по карманам, нашел шиллинг и вручил дежурному.

– Найди мальчишку, и пусть он сообщит жене этого человека, что все в порядке и он будет дома утром. Не настолько он пьян, чтобы забыть собственный адрес.

Раздраженный, расстроенный, встревоженный Каллум направился домой. Но от тяжелых мыслей его отвлекли грохот, звон и вопль ярости. Он повернулся в направлении звука. В круге света газового фонаря стоял экипаж. Перед ним, едва видимые в темноте, валялись перевернутый стул и разбросанные осколки гипсовых бюстов.

Каллум мгновенно понял замысел мошенника: ничего не стоящие осколки были разложены так, словно ценные бюсты уничтожены неосторожным наездом ни в чем не повинного кучера, а дурачку-седоку придется в это поверить.

Каллум с мрачным восхищением наблюдал, как уличный торговец молил и упрашивал кучера. Экипаж был без герба на дверцах: проворачивая такую аферу, лучше не метить чересчур высоко, – но крепкий, новенький, покрытый блестящим лаком. Экипаж торговца. Возможно, он увидит себя в отчаявшемся уличном продавце и заплатит все, что угодно, лишь бы изгнать это воспоминание.

Каллум был не в настроении мешать этим двоим, и поскольку раньше не видел стола, не мог доказать, что бюсты уже были разбиты, но подозревал, что одни и те же гипсовые изделия разбивались снова и снова, к деланому потрясению предполагаемого скульптора.

Он дождался, пока укатит экипаж, после чего подошел к торговцу и остерег против подобных действий. Помог собрать осколки и выбросить так, чтобы ими больше нельзя было воспользоваться. При этом он делал вид, будто оказывает торговцу величайшую милость, и старательно игнорировал досаду последнего.

Ему еще никогда не удавалось дойти до дома без того, чтобы не наткнуться на очередное нарушение закона. Но чем больше времени он проводил с Изабел, тем меньше работал. Чем меньше он работал, тем меньше делал добра. Но сделал ли он добро прямо сейчас? Кому стало лучше от встречи с Каллумом Дженксом?

Может, никому. Зато Каллуму Дженксу становилось лучше от встречи с леди Изабел Морроу. Она была необходима не только для его счастья, но и для равновесия духа. Без нее… нет, даже думать об этом страшно.

Тем не менее он вынудил себя думать об этом. Получалось, что он был более честен с Изабел, чем намеревался. Видимо, он слишком устал, чтобы держать свои мысли в узде.

Наконец он добрался до своих комнат, съел холодный мясной пирог и лег спать с неприятным чувством полнейшего одиночества.

Глава 17

«Леди Изабел Морроу существует. С какой целью?»

Хороший вопрос. Единственный вопрос. И Изабел не знала, как на него ответить. Пока не знала.

Она надеялась, что Каллум поможет, но у него было очень много дел и обязанностей. Нужно было охранять Лондон. А Люси была такой же ветреной и непостоянной, как Бринли, – оба носились по всему дому. Желания у нее менялись каждое мгновение:

«Я хочу выезжать в общество. Я хочу молчать. Я хочу, чтобы за мной ухаживали. Я хочу остаться одна».

Если Изабел желала получить ответы, придется ответить самой.

Поэтому она поступила так, как поступала всегда, когда была в чем-то не уверена: попыталась изучить как можно больше материала. Погрузилась в книги, большинство которых было посвящено истории и искусству.

Пришлось обратиться и к романам. Покойная Джейн Остен в одной из последних работ очень точно сказала: «Роман – литература, в которой проявляются величайшие силы разума, доскональное знание человеческой натуры, счастливейшее описание ее разнообразий, неудержимый поток остроумия и юмора, передаваемый миру прекрасным языком».

Кто не получит выгоды от знания человеческой натуры? Любой получит! Особенно женщина, стремящаяся выдать замуж подопечную, определить курс своей дальнейшей жизни и заставить упрямого сыщика с Боу-стрит влюбиться в нее.

Остались какие-то мелочи. Вряд ли это так уж затруднительно…

Ха!

Изабел никогда раньше не влюблялась. Она бывала очарована, увлечена, зависима, сбита с толку. Сейчас же она испытывала к Каллуму Дженксу смесь всех этих чувств. Но в прошлом с ней этого не бывало. Все, и больше, и… но ведь она знала бы об этом, если бы любила его?