Теодора Госс – Странная история дочери алхимика (страница 67)

Мы вели очень простую жизнь. С утра завтракали овсяной кашей, потом гуляли по холмам или спускались на каменистый пляж, иногда играли в мяч, чтобы улучшить мою координацию движений. Потом была учеба. Отец столь многому меня научил – подозреваю, не только из желания дать мне образование, но и просто от скуки, ища, чем бы ему заняться. Будучи Жюстиной Мориц, я была обычной служанкой, которая кое-как умеет читать волшебные сказки и слагать и вычитать с помощью пальцев. А став Жюстиной Франкенштейн, я читала Аристотеля и обсуждала с отцом страдания юного Вертера. Отец привез с собой на остров два чемодана – в одном хранилась я, а в другом – его любимые книги. Вскоре я прочитала их все и начала перечитывать самые любимые по второму разу.

Я знала, что такая жизнь не может длиться вечно. Отец много мне рассказывал. Он говорил, что его ждет Элизабет, с которой он помолвлен, и что ему нужно возвращаться в Ингольштадт, продолжать учебу в университете. Но я тогда была так юна – душой еще младше, чем телом, и не думала много о подобных вещах. Мой мир состоял из каменного домика на вершине утеса, обдуваемого морскими ветрами, и нашего маленького садика, и волн вечно беспокойного моря.

Жюстина: – Это прекрасно звучит – вечно беспокойного моря! Спасибо, Кэтрин. В твоем изложении я куда красноречивее, чем в жизни.

Кэтрин: – Вообще-то эту главу ты сама написала. Ты пишешь гораздо лучше, чем тебе самой кажется.

Жюстина: – Ты мне льстишь. В конце концов, английский мне даже не родной язык. Вот если бы я могла писать по-французски…

Кэтрин: – Ты озабочена своим английским не меньше Беатриче, и это очень глупо с вашей стороны. У тебя богатый словарный запас и отличный стиль, разве что чуть более мильтоновский, чем это сегодня принято.

А потом настал день, когда появился он. Адам. Чудовище.

Мы с отцом сидели на солнце на вершине утеса, к подножию которого притулился наш домик. Я делала наброски – отец научил меня рисовать, чтобы развивать мелкую моторику. Он привез с собой карандаши и альбомы, чтобы делать анатомические рисунки, но я по большей части рисовала бабочек и цветы, которые росли на скалах и в расщелинах. Рисование стало моим любимым занятием, моим способом сохранить для себя чудеса мира природы. Оказалось, что у меня верный глаз и хорошая рука. И снова не знаю, было это во мне от Жюстины Мориц – или же от Жюстины Франкенштейн.

Отец сидел рядом на траве и читал «Жизнеописания» Плутарха. И тут внезапно послышался рев – будто кричало дикое животное.

– Так вот ты где, мой мучитель! Предатель! Как ты смеешь сидеть тут и наслаждаться солнцем, когда я живу во мраке и отчаянии!

Это был Адам. Хотя сейчас я думаю, что лучше бы отец назвал его Люцифером. Он напомнил мне самого дьявола своей ужасной гордыней и яростью.

Отец поднялся и пошатнулся. Я вскрикнула, боясь, что он сорвется со скалы и упадет. Мы сидели на самой вершине утеса, любуясь видом на соседний остров через пролив и на волны, бившиеся внизу о берег. Но отец смог удержать равновесие. Я хорошо помню его в тот момент – он стоял на вершине, на фоне ярко-синего неба, возвышаясь надо мной, хотя на самом деле я была на целый фут выше его ростом.

– Ты ее не получишь, – были его первые слова.

– Не получу? – расхохотался Адам. – Она принадлежит мне. Ты создал ее для меня, по моему приказу. И теперь ты смеешь говорить мне, что я ее не получу? Помни, Франкенштейн, жизни твоих близких в моих руках. Я уже убил Уильяма, ты хочешь, чтобы следом я убил и Эрнеста? А потом – твою возлюбленную Элизабет?

– Нет, нет, – вскричал мой отец, схватившись за голову. – Дай мне подумать, дай мне время подумать…

– У тебя было достаточно времени, – сказал Адам. – А теперь оно истекло. Эй ты, – обратился он ко мне. – Идем со мной. Тебя создали для меня, чтобы ты стала моей спутницей и супругой. Мы уйдем на край земли, найдем уединенное место, где будем вечно делить друг с другом наше жалкое существование.

– Я вам не «Эй ты», – возразила я. – Меня зовут Жюстина, и я – разумное создание, способное самостоятельно управлять своими действиями. И у меня нет желания уходить с вами в уединенное место и влачить там жалкое существование. Я догадываюсь, кто вы такой, – мой отец рассказывал мне, что до меня он уже создал живое существо, злобное и уродливое. Вы ведь и есть то самое существо, верно? А теперь вы говорите, что я была создана по вашему приказу. Может быть, это и правда, но никакое обещание, данное моим отцом до моего рождения, не может обязывать меня сейчас. Я способна разумно мыслить, а значит, свободна, так утверждает месье Руссо. Своими угрозами вы доказали, что недостойны меня. Мой выбор – отказаться идти с вами.

Адам смотрел на меня, глубоко пораженный.

– Так ты обучал ее, читал с ней книги, вел дискуссии! Для меня ты не делал ничего подобного. Теперь мне открылась вся глубина твоей жестокости, Франкенштейн! Ты создал ее в насмешку надо мной, чтобы подразнить меня, искусил меня обещанием любви, а сам не собирался мне ее отдавать! Ты отверг меня как своего сына, а теперь она отвергает меня как супруга. По твоему наущению, я не сомневаюсь!

И он бросился на моего отца. Я встала между ними, пытаясь защитить отца, но Адам был сильнее меня. Он отшвырнул меня в сторону, как соломинку. А потом я увидела, что он схватил отца за горло. Я снова закричала, я била Адама по спине кулаками, пыталась разжать его руки, – но все тщетно. Лицо моего отца все больше наливалось кровью, а тело обмякало, и я ничем не могла ему помочь. Думаю, на всей Земле нет мужчины, который был бы меня сильнее – но Адам был не обычным мужчиной. Он обладал силой самого Люцифера. Через несколько мгновений мой отец уже был мертв, задушен подлым созданием, которое он же сам и сотворил. Адам поднял его тело и швырнул вниз, как камень со скал, в пучину яростных вод. Так я в последний раз видела своего отца, Виктора Франкенштейна.

Покончив с ним, Адам развернулся ко мне.

– Веди меня в дом, – велел он. И я повела его вниз по тропинке – в наш домишко у подножия утеса, который обеспечивал защиту от ветра.

Так начался тяжкий период моей жизни, который мне не хотелось бы переживать заново даже мысленно. Много месяцев мы с Адамом жили как муж и жена. Я делала то, что он мне приказывал: прибиралась в доме, готовила еду. Вскоре у нас кончились припасы, и, хотя деньги в доме были, ни один из нас не решался предпринять плавание на материк. Он рассказывал мне, как жестоко обращались с ним люди, даже дети при виде его начинали бросаться камнями. Он был уверен, что вдвоем мы встретим у людей похожий прием. Вместо путешествия за покупками он грабил стада местных пастухов, принося домой овец, и собирал в холмах коренья и травы.

Обычным его времяпровождением было разглядывать географический атлас, нашедшийся среди отцовских книг. Адам выбирал, куда бы нам с ним отправиться. В дикие земли Южной Америки? В ледяные пустыни Арктики? В африканские джунгли, куда не ступала нога человека? Он хотел найти место совершенно безлюдное, где нас никто не потревожит, где мы можем спокойно жить и растить детей – ему очень хотелось детей от меня. Он не знал, что это невозможно: в процессе создания меня из различных частей мой отец не вложил в меня женский орган, который, как многие верят, провоцирует истерию. Думаю, отец поступил так из предосторожности. Так что я во всем подобна обычной женщине, вот только детей вынашивать не могу. Я так боялась Адама, что никогда не сообщила ему этой правды и притворялась, что принимаю его планы. А что мне еще оставалось? Он был сильнее меня и не спускал с меня глаз.

Он изо всех сил старался вызвать во мне любовь к нему. Вечерами мы сидели у огня, и он разговаривал со мной о философии, истории, литературе. Может быть, ему даже удалось бы очаровать меня, не будь он убийцей моего отца. Он ведь был умен, не глупее отца, а может, и умнее, и мог вести разговор на самые разные темы. За эти наши беседы я многому научилась. Но потом, когда огонь в очаге догорал, он всегда поднимался со словами: «Уже поздно, Жюстина, пошли в постель». И я сразу вспоминала, что теперь я – не свободная женщина.

Я знала, что если попробую сбежать, пока он добывает пищу, он выследит меня и догонит. У Адама был острый нюх, как у животного, а я оставалась единственной в своем роде, подобной ему, и меня было нетрудно найти по запаху. Он мог бы последовать за мной до краев Земли.

– Мы – муж и жена, – постоянно говорил он.

– Только не в глазах Господа, – порой отваживалась возразить я. – Пока священник не обвенчал нас, мы не женаты перед Богом.

И тогда он начинал проклинать религию, объявляя себя вольнодумцем и радикалом.

По ночам, лежа рядом с ним в кровати, в которой раньше спал мой отец, я размышляла о том, чтобы броситься в море с утеса. В конце концов, что мне терять, ведь я уже однажды умирала. Бог ведь не накажет меня? Но потом я думала: а что, если я все еще Жюстина Мориц и во мне живет ее бессмертная душа? Душа, принадлежащая одному только Богу, а не мне самой, и предназначенная к тому, чтобы однажды вернуться к своему истинному Творцу? Так что себя убить я не могла. Только не это, пока я верила, что я все еще являюсь творением Божьим.