Теодора Госс – Странная история дочери алхимика (страница 66)
– Я читала, – сказала Кэтрин. – Она была в скудной библиотеке острова Моро. Так я узнала о существовании Жюстины.
– Я обязательно прочту ее в ближайшее время, – обещал Холмс, изучая обложку. – Преследование по ледяным пустыням Арктики – звучит как фраза из дешевого романа ужасов. Мисс Франкенштейн расскажет нам, чему в этой книге можно верить и чему нельзя.
Кэтрин: – К слову, книга миссис Шелли – вовсе не дешевый роман ужасов. Она была весьма талантливой писательницей.
Дайна: – И зачем ты перебиваешь свою собственную историю всякой ерундой?
– Я сама никогда ее не читала, – призналась Жюстина. – Но я расскажу вам свою историю, и вы сделаете выводы. Наверное, вам всем стоило бы присесть…
Холмс придвинул к кровати еще один стул и сел. Мэри и Кэтрин присели на пол. Диана бессовестно забралась на кровать рядом с Жюстиной, скрестила ноги и оперла на руки подбородок, как будто готовясь послушать сказку на ночь.
Жюстина уже собралась начинать рассказ – и тут вошла Элис, неся поднос с яичницей и тостами для Холмса и тарелкой соленой рыбы для Кэтрин. Она собрала на поднос пустые чашки Мэри и Кэтрин и снова засеменила к двери.
Жюстина села, опираясь спиной на подушки, отпила воды из стакана на туалетном столике и начала:
– Простите мне длинную преамбулу, но мне хотелось бы начать с самого начала – то есть с начала моей жизни.
Элис остановилась на пороге и так замерла – одна нога здесь, другая там – прислонясь к дверному косяку, как будто и хотела уйти, и не могла себя заставить пропустить историю.
Глава XIX
История Жюстины
Я ничего не помню о своей жизни до того момента, когда я очнулась на операционном столе моего отца. Только отдельные картины, словно вспышки: моя матушка, вдова, для которой я всегда была лишним ртом и обузой, сидит в кресле-качалке у огня, рядом с ней – мой брат и маленькие сестры… Матушка носила выцветшее черное платье с белым кружевным жабо и выглядела куда старше своих лет. Огромное имение Франкенштейнов на берегу Женевского озера, стены из серого камня – на фоне величественных гор, чьи вершины покрыты вечными снегами… По весне мы собирали на склонах дикие цветы и плели венки друг для друга, и для кухонной прислуги, и для горничных, и даже для толстой старой кухарки. Только экономка была слишком важной, чтобы надевать на голову наши немудрящие цветочные украшения… Потом – зал суда, где я была осуждена на смерть, и лица добропорядочных граждан Женевы, такие торжественные под белыми париками, смотревших на меня, как на зловредное насекомое, самое ничтожное из творений Господних…
Я не помню своего детства и юности, прошедшей в доме Франкенштейнов. Но потом отец рассказал мне мою историю: меня отдали в услужение в имение, когда я была не старше Элис. Со мной хорошо обращались, я была словно бы еще одним членом семейства Франкенштейнов. Его матушка любила меня, а его кузина Элизабет, которая тоже росла в этом доме, считала меня чуть ли не младшей сестренкой. Я была нянькой мальчикам семьи Франкенштейн – сперва нянчила малыша Эрнеста, потом – самого младшего из всех, Уильяма. Старший брат, Виктор, мой будущий отец, тогда уже заканчивал школу и собирался поступать в университет. Он рассказал мне, что я была счастливой девушкой со звонким смехом, что у меня были золотые волосы и глаза цвета летнего неба над Лозанной. Так он говорил – но я всего этого не помню.
В один ужасный день Уильяма нашли мертвым, задушенным в чаще леса. Всех нас обыскали и нашли среди моей одежды медальон, который малыш носил на шее, – медальон с портретом его матушки. Меня осудили за убийство – меня, которая заботилась о нем с самого его рождения, которая не тронула бы и волоска на его голове!
Уильяма убил Адам в приступе ярости: малыш повстречал его на прогулке в лесу, осмеял его, обзывал уродом и людоедом. Позже Адам признался в этом моему отцу – признался и в убийстве, и в том, что это он подбросил медальон в карман моего фартука. Он был виновен в смерти Уильяма – и в моей тоже. Но суд ничего не знал о существовании Адама, так что меня приговорили к смерти и казнили через повешение.
Кэтрин: – Франкенштейн должен был сказать им правду.
Жюстина: – Мы с тобой уже не раз об этом спорили. Он не мог признаться судьям, что он, студент университета, создал человека из частей трупов и оживил его. Ему бы никогда не поверили.
Кэтрин: – Он должен был найти способ, представить доказательства. Его семья была одной из самых богатых и влиятельных в регионе. Франкенштейны должны были защитить тебя.
Жюстина: – Но они ведь поверили в мою виновность. Только мой отец знал правду. Не забывай, я же созналась в убийстве. Не нужно было этого делать, но тюремный священник сказал, что даст мне отпущение грехов, только если я признаюсь в преступлении. И я подумала, что без отпущения не смогу войти в Царствие Небесное и предстать перед Богом, которому ведомо, что я невинна, как цветок на горном склоне. Теперь я понимаю, что Бог милосерден и понял бы меня в любом случае, но тогда мне было семнадцать, и я была очень напугана.
Кэтрин: – Все не могу решить, кто из наших заслуживает звания худшего отца в мире – Франкенштейн, Раппаччини, Джекилл или Моро?
В ночь после моего повешения Адам явился к моему отцу и угрожал ему. Он требовал оживить меня, сделать из меня чудовище, подобное ему. А если отец не согласится, Адам грозил убить всех прочих членов его семьи – одного за другим.
Мэри: – Но почему именно ты ему понадобилась, Жюстина? Почему он хотел оживить именно тебя?
Диана: – Да ясно же, ее труп был самым подходящим. Совсем свежий, только что с виселицы.
Мэри: – Ты действительно хуже всех на свете, ты это знаешь?
Диана: – А чего такого? Я сказала правду.
Мой отец сказал мне, что Адам видел меня в день убийства Уильяма. Я весь день искала мальчика, очень устала и прикорнула в сарае, на сене. Как раз тогда он и подложил медальон мне в карман фартука. Должно быть, я показалась ему… привлекательной.
Отец согласился сделать попытку оживить меня и сделать из меня пару для Адама. Но только не в Женеве. Он прознал о новых хирургических техниках, развивающихся в Англии, и собирался отправиться туда – учиться в Королевской коллегии хирургов. А потом уехать куда-нибудь в глушь, где никто не мог ему помешать, и там заняться своей работой. Он сохранил части моего тела в специальном составе и упаковал их в большой чемодан – все было устроено очень разумно, как он мне сообщил. Но этого всего я, конечно же, тоже не могу помнить.
Что я помню – так это пробуждение, подобное тому, как всплываешь из глубины вод, все выше и выше, и уже думаешь, что никогда не вынырнешь на поверхность и утонешь… И тут пришел первый вдох, прерывистый и неровный, а потом я огляделась, еще ничего не понимая. Надо мной горел свет, похожий на луну, но это была лампа над операционным столом. Помню первые слова, которые сказал мой отец: «Жюстина? Ты проснулась?»
Потом была боль, много боли. Мы с Кэтрин не раз говорили об этом, когда работали в Цирке Лоренцо. Мы обе были сотворены людьми, поэтому сразу поняли друг друга, еще при первой нашей встрече. Она тогда спросила: «Ты помнишь эту боль?» – а я ответила: «Как я могу ее забыть?» Но я, конечно, исцелилась.
– Ты можешь ходить? – спросил мой отец.
Я слезла со стола и, как младенец, заковыляла по спальне, которую он для меня приготовил. Где-то с неделю я могла только лежать на соломенном матрасе, металась между сном и явью, и видела горячечные сны. Но пришел день, когда я открыла глаза – и увидела золотой солнечный свет, и услышала шум моря, бившегося о скалы далеко внизу. Я слышала пение птиц, жужжание насекомых. Горячка прошла, я была снова жива.
– Я очень волновался, – позже говорил мне отец. – Боялся, что снова тебя потеряю.
Так что, как видите, он за меня переживал. Любил меня…
Я думаю и говорю о нем как об отце, потому что никого из бывших до него я не помню. Отец Жюстины Мориц умер, когда она была совсем мала. Именно Франкенштейн дал мне новую жизнь – ту, которой я живу сейчас. Я заново училась ходить, говорить, есть ложкой и вилкой, читать первые слова и составлять из них предложения. И всему этому он учил меня сам, терпеливо и заботливо. Он купил для меня женское платье, но оно было слишком мало. Создавая меня, отец был вынужден несколько увеличить мои члены, растянуть суставы. Он ведь не был профессиональным хирургом – только лишь университетским студентом. Он не владел искусством Моро.
Сначала я носила его одежду, хотя брюки были для меня слишком коротки. Но оказалось, что, если отрезать низ платья и надставить его широким поясом, получится неплохая юбка. Я шила эту юбку той же иглой и нитями, которыми он сшивал вместе мои члены… Поверх юбки я надевала отцовскую рубашку. Если подпоясаться поверх рубашки, я выглядела даже вполне благопристойно.
Шаг за шагом я училась, овладевала науками. Много месяцев мы мирно жили вдвоем в уединенном домике с каменными стенами и низкой тростниковой крышей. Раз в неделю отец плавал на лодке, как он выражался, на материк, потому что мы жили на острове – позже я выяснила, что это был один из Оркнейских островов. Несмотря на гордое звание материка, это тоже был остров, просто большой, самый крупный из группы. Итак, раз в неделю отец привозил оттуда провизию – муку, сахар, все, что мы не могли сами вырастить в нашем садике за каменными стенами или купить у немногочисленных бедных селян, которые жили с нами на одном острове. Никто нас не беспокоил, никто не видел меня, кроме разве что случайно забредавшей к нам овцы – и как-то раз мальчик-пастух помахал мне рукой издалека.