Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 80)
Желанию в полной мере участвовать в жизни общества, быть человеком в самом широком смысле этого слова препятствуют подозрительность и пренебрежение, которые люди всегда испытывали друг к другу, а также тот факт, что их трудно заставить проявить щедрость по отношению к незнакомцам. Пока опыт воспитания щедрости показывает, что нет необходимой связи между щедростью внутри семьи и по отношению к незнакомцам. Сосредоточиться на щедрости и гармонии внутри дома, как это принято в современном мышлении, и забыть о том, что происходит за его пределами, – все равно что смотреть на поле и не замечать горизонта.
«В этом нет смысла. Вы, французы, любите только своих детей, а мы любим всех детей племени». Так в XVIII веке сказал индеец из племени наскапи (когда-то их называли «краснокожими») иезуиту, который хотел научить его, что такое хорошие поступки. Хотя среди американских индейцев в целом ребенок не ходил в школу регулярно, исключительное количество любви, которую он получал от родителей, родственников и прочих людей, не связанных с ним кровными узами, поражало всех путешественников-европейцев. Любой ребенок был желанным гостем, куда бы его ни привели ноги, и всегда был уверен, что встретит ласку, пусть и не всегда от одного и того же человека. Участвуя в мероприятиях как с детьми, так и с другими взрослыми, он редко оставался один. Он был обласкан независимо от того, родился ли он в браке или вне брака. Сирот воспитывали на условиях полного равенства, как и угнанных в плен, поскольку те, кто избежал скальпирования, усыновлялись и становились родственниками: значительное число белых, ассимилированных «краснокожими индейцами» после пленения, отказывались вернуться в «цивилизацию» после освобождения. У мохаве не было слова, обозначающего наказание. Своенравного ребенка называли диким, сумасшедшим или несносным, но к нему относились лишь с легким раздражением и терпимостью, поскольку считалось, что плохое поведение вызвано сверхъестественными причинами, а также особенностями характера, не подвластными контролю. Такого ребенка считали будущим шаманом, способным общаться с невидимыми духами, и часто он в итоге действительно становился уважаемым шаманом. Только грубое насилие было непозволительно.
Такая покладистость по отношению к детям была возможна потому, что считалось, что они принадлежат общине, а не своим родителям, но таково было отношение индейцев к любому их имуществу. Щедрость была для них высшей добродетелью. Вождем был не тот, у кого больше всего имущества, а тот, у кого его меньше всего, потому что он больше раздавал другим и получал больше благодарности. Они ничего не покупали и не продавали друг другу, только обменивались подарками. Уничтожение всего, что принадлежало умершим, избавляло от соблазна сколотить семейное состояние. В большинстве племен богатство не имело престижа, ценились достоинство, мудрость и духовность. Любой мог прийти в гости, и его кормили. Он мог присвоить себе любой предмет, которым больше никто не пользовался. Белые называли «краснокожих» ворами, не понимая, что имущество признавалось частным лишь до тех пор, пока им активно пользовались и оно было необходимо. Мужчины проводили б
Однако обратной стороной такой всеобщей любви было то, что «взрослые любили многих, но редко глубоко влюблялись (если вообще влюблялись) или были связаны с одним человеком». Браки были непрочными, развод у апачей происходил просто: жена выставляла одежду мужа за порог, и это означало, что он должен вернуться к матери; или он говорил, что пошел на охоту, и больше не возвращался. За свое беззаботное отношение ко всему, за нежелание злиться, за ужас перед противостоянием лицом к лицу они дорого заплатили: обратив свой гнев против других племен, они уничтожили себя в войнах. Война стала для них лекарством от горя, и им постоянно требовались новые пленники, чтобы восполнить потери. Поклоняясь равновесию природы и отрицая существование зла, они находили поверхностное спокойствие в том, чтобы всегда говорить «да»: «Ты прав, брат», не желая принуждать друг друга, относясь к враждебности в душе так же, как к физической болезни. Но зато их мучил страх обмана. Бесконечные безрезультатные дискуссии и разобщенность подорвали их способность к сопротивлению. Их цивилизация была создана для широких открытых пространств, куда недовольные могли спокойно уйти: 16 тысяч чероки имели в своем распоряжении 260 тысяч квадратных километров Техаса.
Древние индейские цивилизации рухнули – в числе прочих причин – потому, что, хотя они и выработали впечатляющую внутреннюю политику, у них не было эффективной внешней политики. Чужаки повергали их в ступор. Они воспринимали конфликт как часть естественного порядка вещей, но не могли справиться с агрессорами, имевшими совершенно иное представление о том, что естественно, а что нет. Можно организовать небольшой островок щедрости посреди чащобы зависти, но это лишь приумножит трудности. Американские индейцы в конце концов были деморализованы, поскольку их чувство общности было не безгранично.
Сегодня потомки американских индейцев, смешанные с потомками африканцев и европейцев, по-прежнему неспособны эффективно бороться с потомками своих захватчиков. В Бразилии, например, они слишком бедны и отлично осознают бесконечные градации между скромностью и бедностью, между «ужасно тяжким положением» и «ходячим трупом». В Нордесте минимальной зарплаты едва хватает на жизнь одному, не говоря уже о семье, а женщины и дети соглашаются на еще меньшие деньги за тяжелый труд на жаре, рубку сахарного тростника. Главная цель хорошего работника – скопить достаточно денег, чтобы оплатить свои похороны, тогда как богатые страны вложили огромные суммы, чтобы сделать богатых еще богаче и оставить половину населения неграмотными, тем не менее нищета здесь стимулировала появление определенного вида щедрости. Бедняки беспокоятся, что голод сделал их слишком жадными, и сознают, что ни один уважающий себя человек не любит просить о помощи. Они ставят перед собой задачу предвидеть нужды своих соседей, раздавая небольшие подарки – например, немного бобов или бананов, завернутых в коричневую бумагу, – и при этом прилагают огромные усилия, стараясь, чтобы при раздаче подарков в приоритете оказались те, кто в наихудшем положении, даже если это означает, что они сами ничего не получат и пойдут домой в слезах: в следующий раз соседи вспомнят о них. Взяли на воспитание чужих детей 38 процентов женщин, но это говорит и о том, сколько детей брошены или ушли из дома, потому что им не хватает еды. «Мама любит тебя?» Девятилетний попрошайка отвечает: «Она должна меня любить. Я приношу ей деньги и еду». Муж тоже часто просто тот, кто приносит в дом еду, хотя он может исчезнуть в любой момент. Официальный брак в таких условиях встречается редко.
Щедрость с трудом переживает амбиции. Когда мигранты впервые переезжают в трущобы вокруг городов в поисках работы, каждый сам за себя. Потом они пробуют кооперироваться, но, как только начинают экономить, зачастую каждый снова становится сам за себя. Состоятельные люди верят, что проявляют щедрость, взяв в дом бедного ребенка в качестве прислуги, и довольны тем, что бедные продолжают интересовать богатых, но в результате бедные начинают считать себя безнадежными и измученными: я конченый человек, говорят они еще с юности. «Я не боюсь умереть», – говорит десятилетний беспризорник.
Около семи миллионов детей живут сегодня на улицах Бразилии бок о бок с бродячими кошками, и постелью им служит кусок картона. А представители среднего класса, чрезвычайно нежно любящие собственных детей, часто не замечают этих бродяг, проходящих мимо, смотрят на них не как на детей, а как на угрозу своей собственности. Как еще выжить брошенному ребенку, кроме как занимаясь воровством? «Чего бы ты хотела добиться в жизни?» Девятилетняя девочка, семь раз попадавшая в полицию за кражу, ответила: «Пойти работать в полицию». Почему? «Чтобы я могла воровать и меня не поймали». Владельцы магазинов нанимают банды убийц, чтобы уничтожать этих беспризорных детей – чтобы был порядок. Один такой отряд смерти называет себя «Учениками Иисуса». Шестнадцатилетний профессиональный убийца говорит: «Я убивал только таких людей, которые ни на что не годились». Это единственная страна в мире, где есть Министерство по делам детей и одно из самых передовых законодательств о правах ребенка.
Бразилия идет по стопам Британии XIX века, где аристократы по воскресеньям посещали психбольницу ради развлечения, но отказывались посещать детские приюты, как призывал их Чарльз Диккенс, поскольку сиротами кишели все улицы городов во время первой промышленной революции, «словно саранчой» (тогда как сирот в Нью-Йорке раньше называли «маленькими арабами»). Сирот из сказки про Гензеля и Гретель, которые хотя бы были вдвоем, придумали как аналог мечты о супружеских парах, живущих долго и счастливо. Это и через века не потеряло свою актуальность, потому что следствием процветания стали затруднения с проявлениями щедрости; число счастливых браков тоже не увеличилось. Аргентинские матери, объединившиеся против похищавшего своих оппонентов диктаторского режима и переживавшие обо всех детях, а не только о собственных, растворились в своих семейных заботах, как только жизнь вернулась в более или менее нормальное русло. Однако процветание не обязательно и не всегда заходило в тупик эгоцентризма. Тихие домашние радости способствуют накоплению имущества только на первом этапе, затем наступает время, когда дом, несмотря на уют, становится слишком тесным и недостаточно подстегивает к росту. Коллекционирование предметов сменяется коллекционированием «интересных людей». В конечном счете любопытство становится важнее комфорта.