Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 79)

Почему мать не может смириться с самостоятельностью сына, ведь она всегда так дорожила своей? «Потому что у него нет мотивации. Если бы у него было какое-то увлечение, мы бы это одобрили». Но это не так. Она признаёт, что у него во многом схожие с ней взгляды. Он говорит, что хочет посвятить свою жизнь помощи бедным, жить в самой бедной стране мира, Буркина-Фасо, и обеспечивать ее населению еду, образование, медицину. У богатых стран слишком много проблем, нет надежды на их решение; поэтому лучше посвятить себя гуманитарной миссии.

– Поскольку мои родители не посвятили себя мне, я посвящу себя другим.

– Значит, твои ссоры с родителями – это твоя месть?

– Да. Когда у меня появятся дети, они будут для меня на первом месте.

Возможно, пренебрежение по отношению к нему принесло свою пользу: оно сделало его человеком, который думает о других.

– Если бы твои родители воспитывали тебя должным образом, ты стал бы эгоистом?

– Да.

У него нет амбиций в общепринятом понимании, говорит он. Он не переживает из-за плохих оценок. Дело не в том, что родители его не понимают, а в том, что они не могут принять его таким, какой он есть, им не нравится думать о нем как о неудачнике, о его сознательном решении не быть таким же отличником, как они. По его словам, напряжение дома очень высокое.

Вопрос в том, принесло ли решение Моник ограничить семейную жизнь ради себя самой плоды, которые оправдали бы такой шаг. Скорее всего, она не могла поступить иначе. Ею многие восхищаются как образцом того, чего может достичь современная женщина-профессионал, и она, безусловно, своим примером ободряет многих. Ее сын тоже впечатляет, и она ошибается, полагая, что навредила ему. Но она не считает, что нашла идеальный путь к полноценной жизни для женщины.

Несмотря на свою высокую квалификацию, даже в якобы современной рекламной фирме ей пришлось начинать с должности ассистента и строить карьеру в «женской профессии». На первый взгляд, этой карьере позавидовало бы большинство женщин: помощь в качестве специалиста по связям с общественностью в открытии телеканала, организация кино- и музыкальных фестивалей, управление оркестром под руководством харизматичного дирижера. Сколько замечательных артистов она повстречала за двадцать лет, разговаривала с ними ночи напролет, возвращалась к себе в кабинет под утро, путешествовала и приглашала исполнителей со всего мира, собирала средства у благотворителей и властей, – это воодушевляющая, увлекательная, изнурительная работа, требующая бесконечного такта.

Однако теперь, когда ей чуть за сорок, она начинает задавать себе вопросы. Должна ли она так до конца жизни и быть вторым номером? Дело не в том, что она хочет власти или большего признания; мужчины, с которыми она работает, гораздо больше нуждаются в постоянной поддержке, чем она, это их основная слабость. Комплименты, которые она получает, вызывают у нее подозрения; она предпочитает делать их сама, очаровывать людей, наблюдать, как работает этот процесс очарования, – и это не просто сексуальная игра. У политиков не очаруешь – не проживешь, точно так и ее дирижер очаровывает свой оркестр. Женщины, по ее мнению, могут обладать огромной властью, даже не выходя из тени. Но мужчина никогда не удовлетворится тем, что его в чем-то ограничивают, в отличие от нее. Она считает, что в силу робости не желает занимать высшие должности. Публичные выступления по-прежнему пугают Моник. Ее беспокойная жизнь, несмотря на все радости, которые она приносит, многого ее лишает, не оставляя времени на чтение, неторопливые путешествия и прежде всего на собственное творчество. Всю свою жизнь она помогала артистам творить; не пора ли самой что-то создать, тем более что она чувствует, как эта работа отнимает у нее силы. Ведь годы проходят. Она чувствует себя более зрелой, выносливой, стабильной. Реализовала ли она все свои таланты? Впервые придя на телевидение, она надеялась, что станет кинорежиссером, и теперь ей нравится снимать документальные фильмы, делать что-то новое, бесконечно искать новые формы. «Мне нужно время на себя». Но оркестр постоянно готовит новые программы, дает в школах, на фабриках, в тюрьмах концерты, сопровождаемые чудесными, эмоциональными беседами. И Моник чувствует: то, что она делает, оправданно; «это может изменить мир».

Почему молодой человек, посвятивший свою жизнь служению бедным, вызывает сожаление как у своих родителей, так и у себя самого? Две исторические личности, упомянутые в предыдущей главе, которые выбрали жизнь в бедности, сегодня были бы отправлены к терапевту как проблемные дети. Святой Франциск Ассизский, по всеобщему признанию, один из самых замечательных людей на свете, разочаровал своего богатого отца. Сначала он подростком возглавил шайку испорченных, ведущих беспорядочную жизнь юношей, а затем раздал свои богатства бедным, встав на сторону «слабых духом», «называя животных братьями [и убирая] с дороги червячков, чтобы их не раздавили». Хотя ему всегда было некомфортно в жестоком мире, он оставался обаятельным и живым человеком, и все же его отец предпочел бы, чтобы он стал таким же хитрым торговцем тканями, как он сам. Жена Альберта Швейцера вспоминала его мать как «очень жесткую, очень суровую» женщину. По словам самого Швейцера, мама часто плакала из-за того, что сын сильно отставал в школе: «Я никогда по-настоящему не знал безусловных радостей детства… Я ни в коем случае не был веселым ребенком», – вспоминал он. Когда над ним смеялись, это был его худший кошмар. Но он не только не ожесточился, но и стал образцом душевной щедрости, поехал врачом в Африку и сделал «благоговение перед жизнью» своим кредо. Не жалуясь на воспитание, он настаивал: «Мои родители подготовили нас к свободе». Свободу действительно часто можно было найти там, где ее, казалось, не было. Щедрость – это тоже проявление свободы.

В идеале семья – такое место, где люди щедры друг к другу, но в то же время как единое целое она обычно ставит свои интересы выше интересов других и беспощадна к тем из своих членов, кто не смог исполнить свои обязательства перед ней. Первой великой идеей, связанной с семьей, была попытка устранить это напряжение, отказаться от больших размеров, не заводить много детей, сконцентрировав свои привязанности и отгородившись от подлости мира. Это не всегда приводило к желаемому результату. С тех пор большая семья или клан сменили форму, но не как группа кровных родственников, а как круг людей, объединенных любовью и часто эмоционально более близких, чем родственники. В их частной жизни люди, не являющиеся родственниками, стали играть такую же важную роль, как и родственники, а дети многому учились не только у своих родителей, но и у сверстников. Внутренняя политика семьи, направленная на то, чтобы избежать домашних ссор и услышать каждого, лишь часть ее истории. О ее внешней политике, о том, как относиться к чужакам, говорят меньше, но семья оказала решающее влияние на развитие свободы и щедрости.

Родители редко осмеливались рисковать из вероятности, что их ребенок может вырасти третьесортным безработным блаженным. Их цель – сделать его счастливым. Однако этой цели оказалось невозможно достичь традиционным способом – открыв все двери удовольствий и желаний, – поскольку нельзя быть счастливым, если другие несчастны. Конечно, многие люди счастливы в узком смысле, то есть просто довольны и закрывают глаза на окружающие их ужасы. Или они пытаются быть счастливыми и смеются вместо того, чтобы злиться на человеческую глупость. Или утешают себя моментами экстаза, понимая, что они неизбежно скоротечны. Но никакое счастье не будет полным, если оно эгоистично. Если люди никому не могут быть полезны, они начинают презирать себя, что приносит мрачное удовольствие, поскольку они считают других жадными и жестокими. Иметь счастливых детей – только первая часть мечты. Они смогут быть удовлетворены своим собственным счастьем только в том случае, если мир от этого тоже выиграет. Это придает воспитанию детей, да и жизни, не просто прозаическую цель.

Раньше детям советовали смириться со своей судьбой, но некоторые отказывались слушать. Затем появилось чувство идентичности, которое Эрик Эриксон определил как «чувствуешь себя в своем теле как дома, знаешь, куда идешь, и внутренне уверен в ожидаемом признании важных для тебя людей». В истории мало упоминаний о таких идеально последовательных людях. А эти немногие были слишком самодовольны, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к совершенству. Сам Эриксон не достиг того, что проповедовал. Будучи незаконнорожденным ребенком, не знавшим, кто его отец, в своей философии он вдохновлялся стремлением к нормальности, которой сам никогда не знал. Понятие чувства идентичности (самоопределения) было изобретено для тех, кто хотел, чтобы мир стал менее сложным. Альтернатива – быть разным в разных обстоятельствах, сделать приоритетом расширение своих симпатий и понимание других по сравнению с пониманием самого себя. Семьи, запертые в собственном коконе, обычно к этому не готовы.

Фрейд, старший сын в семье, жил в период расцвета авторитарного правительства. Неудивительно, что бунт против отцов стал смысловым центром его метода. Сегодня, однако, угрозой представляется уже не авторитет родителей, а их бесцельность. Главное – не борьба за власть, а поиск цели в жизни. Родители больше не властны над воображением своих детей. Однажды 2000 австралийских школьников спросили об их отношении к миру, каким они его видят. Опрос выявил следующее: они определяют родителя как человека, который заботится о вас, покупает вам вещи, тратит на вас деньги, защищает: «Они любят меня, потому что я их ребенок и я – все, что у них есть». Они добавляют, что учительница помогает открыть мир и объясняет его, хотя и недостаточно, и «она не всегда справедлива». Затем жизненно важен друг – тот, кто понимает вас, веселится и грустит вместе с вами и ободряет вас. Основная жалоба этих детей в том, что им не хватает времени заниматься тем, чем они хотят: слишком много требований и слишком много предметов, вызывающих интерес.