Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 44)

Вторая трудность в борьбе с врагами – это растущее осознание того, что борьба часто имеет иную цель, чем сама битва. Сунь-цзы, считающийся одним из величайших военных теоретиков (его «Искусство войны», написанное в V веке до н. э., до сих пор изучают военные офицеры), писал, что высшее мастерство – это покорить врага без боя. Но на протяжении большей части истории миром правили профессиональные военные, считавшие, что занимаются благороднейшим из дел. Герой Гражданской войны в США генерал Роберт Ли признался: «Хорошо, что война так ужасна, иначе мы бы ее слишком любили». Тем самым он ясно дал понять, что для солдат сама битва, навыки, которых она требует, и острые ощущения важнее конечной судьбы врага. Больше, чем противника, они хотели убить недовольство самими собой. Их целями были приключения и доблесть. Рыцари средневековых орденов сражались, чтобы завоевать одобрение Бога, своих лордов, дамы сердца, чтобы убедить себя, что они не заслуживают презрения. Если они зарабатывали деньги в ходе боевых действий, захватывали добычу и приобретали новые земли, это помогало, но это было не главное. Война оставалась престижной до тех пор, пока ее считали самым опасным из развлечений.

Даже призванные на войну против воли, пережившие страшные муки двух мировых войн, нередко вспоминали о них как о самых счастливых годах своей жизни, потому что они находили на войне то, чего тщетно искали в монотонности повседневности. Подвергая свою жизнь риску, они обнаружили, насколько ценят ее в самой простой форме, гораздо больше, чем суету, которая множится вокруг нее. Столкнувшись с врагом, они поняли, насколько ценна дружба. В окопах и в моменты опасности чувство товарищества иногда достигало не меньшей силы, чем любовь, – это было чувство сопричастности, успокоительной уверенности в том, что они сделают все, чтобы помочь тем, кто столкнулся с теми же рисками, что и они сами, кто сделает то же самое для них, не обращая внимания на опасность. Гордость за общие достижения, исключающая эгоизм и зависть к статусу, подкреплялась решимостью быть достойным жизненно важного доверия товарищей друг к другу. У них не было иного выбора, кроме как превзойти самих себя, продемонстрировать качества, о которых они даже не подозревали, стать еще более смелыми, преданными, гордыми, чем казалось им возможным прежде, даже стать поборниками всеобщего равенства, сосредоточиться настолько, чтобы никакие другие заботы, кроме простого выживания, не тревожили их. И не только ради себя, но и ради тех, кто вдруг стали братьями, хотя еще недавно были чужими. Во всяком случае, именно так некоторые вспоминали войну, когда прекратились ее ужасы, и утешали себя верой в то, что они обрели высший смысл жизни, защищая свою страну или принципы. Смелые чувствовали себя связанными друг с другом, как представители аристократического круга, ненавидели трусов и симулянтов, нашедших себе теплое место в тылу, гораздо сильнее, чем врага. Люди продолжают вести войны не только потому, что не могут прийти к согласию, но в большей степени потому, что многим из них нравятся связанные с ними острые ощущения. Враждебность по отношению к врагам стала надежной заменой позитивным целям в жизни.

«Ненависть священна», – писал Золя, сражавшийся с врагами Дрейфуса не только из любви к справедливости, но и потому, что ему нравилось бороться, и считавший, что не живет, если на него не нападают. Он радовался тому, что вызвал «гордость и ненависть к двум моим товарищам… Я чувствовал себя моложе и смелее после каждого восстания против банальностей моего времени… Если я чего-то стою сегодня, то это потому, что я борюсь в одиночку, и потому, что я умею ненавидеть». Чем больше обе стороны ненавидели друг друга, тем больше у них было общего, но на это никто не обращал внимания.

Антропологи обнаружили племена, которые никогда не воюют и восхваляют робость, но они не являются образцами для подражания, поскольку одержимы страхом насилия. Нашлись и такие племена, которые постоянно воюют, но им приходится поддерживать свою агрессию с помощью наркотиков или других раздражителей. Даже каннибалы пугаются собственной свирепости и, как это ни парадоксально, пьют кровь своих жертв, чтобы успокоиться и избавиться от ощущения, что они стали тиграми.

Умение ввести себя в состояние ярости когда-то было почти искусством. «Гнев слаще меда» (восточная мудрость). Божественной яростью раньше восхищались как героической. За последние пару столетий гнев утратил свой престиж. Не то чтобы он уменьшается, но люди начинают стыдиться своего гнева. Тем не менее одно австралийское исследование – единственное в своем роде – показало, что люди испытывают гнев в пять раз чаще, чем сочувствие.

Таким образом, прогресс в искусстве противостояния врагам незначителен. Как только враг идентифицирован, пропаганда множит доказательства его порочности, чтобы усилить враждебность, исходя из предположения, что людям приятно, когда их мнение подтверждается. Например, Джон Фостер Даллес, госсекретарь США во время холодной войны, сталкиваясь с любой новой информацией об СССР, систематически игнорировал все, что шло вразрез с его мнением об оппоненте как о непримиримом и нечестном враге. Существует прочно устоявшаяся традиция, когда враги не слышат точку зрения друг друга. Так война может продолжаться вечно. И подстегивает ее то, что простые люди остаются в плену умонастроений, заставляющих их искать врагов, – точь-в-точь как государства.

Если вы думаете, что есть люди, которые вас презирают или желают вам зла, если внутри вас кипит не просто страх перед ними, а ненависть и отвращение при одном их виде, если вы убеждены, что вы и они совершенно несовместимы, то, возможно, ваши самые глубокие корни уходят в древнюю Персию и вы невольный ученик пророка Заратустры, жившего в Х веке до н. э. Его рекомендациям о том, как реагировать на врагов, до сих пор следуют многие, особенно на Западе, хотя его помнят только потому, что его жрецы-волхвы приходили к младенцу Иисусу. До тех пор, пока Заратустра не склонился к мысли, что существует только один истинный Бог и что все остальные боги на самом деле злые и полные ненависти демоны, враги были другими. Раньше было глупо воображать, что у человека есть непримиримые враги, ведь считалось, что происходящее зависит от прихотей большого количества богов и духов и от выполнения соответствующих ритуалов для завоевания их благосклонности. Не было необходимости ненавидеть тех, кто причинил тебе вред, потому что магия, жертвоприношение и молитва были более действенными способами борьбы с ними. Считалось, что самые древние божества могли быть и полезными, и злыми, в зависимости от того, как к ним относились. Заратустра заменил это верой в то, что жизнь – вечная битва, что каждый человек окружен врагами, которыми движет Сатана – заклятый враг, ненавидящий человека независимо от его поступков, просто за то, что он человек.

Заратустра возложил всю вину за сопротивление, вызванное его пророчествами, на Сатану. Только злоба могла объяснить такое сопротивление, считал он. Сатана отказывался понять его, лгал о нем: Сатана и был Ложью. Так родился универсальный козел отпущения, и ничто с тех пор не парализовало человеческий разум сильнее, чем поиск козлов отпущения. Не было необходимости исследовать мотивы или трудности своих врагов, как только человек научился распознавать в них Сатану и ненавидеть их. Несколько крупных религий поддержали идею о том, что люди обязаны бороться с Сатаной, который прячется за теми, с кем они не согласны. Кардинал Ньюман писал: «Прежде чем научиться любить, нужно научиться ненавидеть». Заратустра объяснил, как найти правильный объект для ненависти, кого винить во всех бедах. В других отношениях он был щедр, его идеал состоял в том, чтобы люди жили мирно и дружно; но он не мог понять тех, кто отвергал его идеи, не мог понять несогласия.

Теперь ученые спорят о том, какую часть своей доктрины он изобрел сам. Его религия официально почти исчезла. Сегодня ему поклоняются только парсы[22], которых сейчас насчитывается менее 60 тысяч, проживающие главным образом в Мумбаи, но они значительно изменили его учение. Разбогатев благодаря хорошему образованию и упорному труду, они стали ведущими промышленниками Индии и совершенно утратили одержимость Заратустры врагами. Иран, колыбель зороастризма, стал мусульманским, и культурные иранцы, развивая цивилизацию, ценившую утонченность и изящество, вероятно, наиболее основательно изменили простое учение Заратустры: их мистики видели в Сатане изобретателя поэзии, их поэты упивались утешением, что ничто не должно приниматься на веру, и использовали двойственность как средство защиты от угнетателей. Церемония паломничества в Мекку, где верующие бросают камни в знак ненависти к Сатане, представляет собой лишь часть учения Корана о том, как обращаться с врагами.

Заратустра живет не в какой-то определенной части света, а в темпераменте. Он пророк тех, кто ненавидит неопределенность больше всего на свете, кто желает избавиться от сомнений, страдая от них и считая их пыткой. Он вдохновляет тех, кто не интересуется своими врагами как личностями и не хочет знать, что эти враги, возможно, не абсолютно преданы другой стороне или не настолько враждебны, как кажутся. Из-за его деления мира на друзей и врагов люди, совершенно мягкие в своей обычной жизни, смогли приговаривать других к сожжению на костре, или вести с ними священную войну, или терроризировать и наказывать их, даже не познакомившись с ними, не выслушав объяснений, только потому, что они не хотели знать своего врага.