Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 43)

Некоторые из ее выводов совпадают с выводами Жермен Грир[21], которая в итоге увидела свой идеал в индийской семье, где сыновья любят матерей больше всех других женщин, и которая поняла смысл удовлетворения, наблюдая за своей беременной кошкой. Муки робости перекликаются с опытом Глории Стейнем. Однако Антуанетта Фуке так и не выпустила свою книгу: ей никогда не нравится то, что она пишет, «потому что я боюсь писать, и на меня нападают за преступления, которых я не совершала». Закончив мемуары и объявив об их публикации, она решила не издаваться.

«Мне не чужда ненависть. Когда я становлюсь объектом ненависти, я вижу ненависть и в себе. Психоанализ позволяет мне сублимировать ее в творчество или борьбу. Внутри меня есть обида. Под ненавистью я отчетливее всего осознаю зависть к тому, чего не дают вам другие, например к любви, или к тому, что другие могут, а ты не можешь. Если вы что-то создадите, другие будут завидовать. Чем вы изобретательнее, тем больше у вас врагов. Чем более творческими станут люди, тем больше будет напряженности. Мы живем в мире дикого нарциссизма, где каждый хочет быть первым. Мы движемся к ужасной нарциссической войне, потому что чем больше женщин добьются успеха, тем сильнее будет обратная реакция». Итак, при всем своем оптимизме она предсказывает, что до конца века произойдет апокалиптический «геноцид женщин». Изнасилования в Югославии – это предупреждение о грядущих ужасах.

Антуанетту Фуке обвиняют в сектантстве и догматизме, однако она заявляет, что именно сектантство и догматизм ненавидит больше всего. Она говорит: «У меня очень слабое эго. Я быстро оправляюсь после каждого удара. Я не думаю, что неспособна вызвать симпатию. Когда я работала учителем в школе, дети меня очень любили. Я очень счастливый человек». Возможно, тот факт, что она окружена поклонниками, объясняет, почему она не уделяла более пристального внимания связям с общественностью: время от времени она обращалась за помощью к ведущим агентствам, но они мало чего добились. «Оглядываясь назад, я понимаю, что поступила с прессой глупо. Я не понимала роль СМИ. Я не оценила их власть. Я скромный французский интеллектуал. Меня интересовали только знания».

Кальвин и Лютер были протестантами, но их последователям потребовалось около четырех столетий, чтобы перестать смотреть друг на друга с недоверием. Коммунисты и социалисты, хоть и были защитниками рабочего класса, делали все возможное, чтобы ускорить кончину друг друга. По случаю двухсотлетия Французской революции и в связи с изнасилованиями в Югославии Антуанетте Фуке удалось собрать на общие протесты многих женщин, которые не были ее сторонницами, но она заметила, что некоторые не здоровались с ней или приветствовали ее так, чтобы другие не заметили. Что бы она сделала, если бы, будучи психоаналитиком, столкнулась с фашистом? Ее ответ таков: она попыталась бы направить его ненависть на другой объект, где он не причинил бы вреда. Но как можно устранить личную неприязнь вокруг себя? У нее есть готовый ответ.

Традиционный метод – создавать коалиции с помощью лицемерия, продолжая при этом ненавидеть друг друга, но это не та традиция, какую стоило бы продолжать. Надежда на то, что общий враг сможет стереть память о старых спорах между женщинами, которые искренне расходятся во взглядах на будущее, и вовсе бессмысленна. Я считаю, что необходимо полностью переосмыслить наше представление о том, что делать с врагами.

Антуанетта Фуке не типичный лидер женского движения (да и нет таких вообще), но я выбрал ее, потому что, даже несмотря на потрясающую психоаналитическую эрудицию, она зациклена на этой проблеме. Она говорит: «Противник, возможно, во мне, и я не хочу признавать его в себе. Мне нужно попробовать другой подход». Более глубокие корни этих войн выходят за рамки ее психологии или робости. Она не смогла избавиться от древней монархической и военной традиции, которую переняли и рабочее движение, и женское. Согласно ей, добиться справедливости можно, объявив войну своим угнетателям. Победа обоих движений была лишь частичной по одной и той же причине: никогда за всю историю война не была абсолютно эффективным методом достижения целей.

До сих пор люди применяли три стратегии борьбы с врагами: сражаться, бежать или постараться возлюбить их. Но ни один из этих методов не стал особенно успешным, и мир по-прежнему полон врагов.

Проблема с попытками уничтожить врагов в том, что сделать это становится все труднее, несмотря на чудеса высоких технологий. Когда люди верили в ведьм и заклинания, существовали довольно простые способы найти виновника любой беды. В 1829 году фермер из департамента Мэн и Луара по фамилии Пуарье обратился к прорицателю, чтобы выяснить, почему заболела его жена. Ему сказали, что если он помолится перед кувшином с водой, то увидит своего врага. Ему показалось, что он увидел в воде лицо своего зятя, и он тут же пошел и убил его. В то же время в Карни (Марна) ветеран Аустерлицкой битвы, не сумев избавиться от паразитов, напал на соседей, убежденный, что это они наслали на него проклятье. В Ардре (Па-де-Кале) мужчина тяжело ранил пожилую женщину, потому что она неожиданно попалась ему на улице, и он испугался, что она желает ему плохого. Колдовство было признаком того, что люди видят вражду повсюду, даже во взгляде незнакомца, но оно же и служило защитой. Однако сегодня злобу соседей, обиду ссорящихся семей и зависть коллег уже невозможно устранить магией. Несчастье теперь видится результатом неуловимых социальных или экономических сил, перед лицом которых человек теряется. Это значит, что в мире все больше потенциальных угроз, личных и обезличенных, институтов, законов и механических устройств, обладающих неприятным эффектом.

Было время, когда разрешение частных споров силой являлось обычным делом, но затем закон положил конец этой вольности. Первой была национализирована область, связанная с уничтожением врагов: теперь только королям и государствам позволялось уничтожать тех, кто им не нравился. Можно было бы подумать, что после стольких столетий войн Вселенная наконец избавится от врагов, но этого не произошло, потому что война стала образом жизни. Если и есть какой-то урок, который могли бы извлечь из опыта великих завоевателей частные лица, так это то, что чем больше они побеждали, тем активнее искали себе новых врагов. Еще в IV веке до н. э. в трактате об управлении «Артхашастра» индийский чиновник Каутилья советовал правителям вести войну со всеми теми, кто слабее их самих, и относиться к каждому соседу как к естественному врагу. Макиавелли подтвердил этот совет, сказав: «Государям не следует думать ни о чем другом, кроме войны». Неизменно, чем больше у них было солдат и орудий, тем больше силы, по их мнению, требовалось для борьбы со следующим врагом. В течение нескольких недель после победы союзников над Германией в 1945 году ЦРУ готовило план возможной войны против СССР. Государства умеют находить себе новых врагов не хуже королей. Военный историк Куинси Райт вывел так называемый индекс жестокости, учитывая не только продолжительность военных конфликтов, но и численность воюющих армий, соотношение участников боевых действий к общей численности населения и количество жертв. Для Европы показатели получились такими:

XII век – 18;

XIII век – 24;

XIV век – 60;

XV век – 100;

XVI век – 180;

XVII век – 500;

XVIII век – 370;

XIX век – 120;

XX век, до 1945 г. – 3080.

После Второй мировой войны, ужасы которой должны были отбить у человечества охоту воевать, с 1945 по 1990 год последовало около 160 вооруженных конфликтов в разных частях земного шара. Воюют не только тираны: с момента основания США до 1965 года было всего двадцать лет, когда их армия или флот не вступали где-нибудь в активные боевые действия. Великобритания участвовала в большем количестве войн, чем любая другая европейская страна, из них в 75 конфликтах в период с 1480 по 1945 год. Следующей была Франция – 72 войны. В абсолютистской Испании их было 64, а в России – 61. В XVI и XVII веках крупнейшие европейские державы находились в состоянии войны 65 процентов времени. В течение следующих трех столетий эта цифра упала до 38, 28 и 18 процентов, но, если принять во внимание колониальные войны, боевые действия почти никогда не прекращались. Хотя количество дней активного военного конфликта сократилось, равно как уменьшилась и доля погибших, процент населения, вовлеченного в боевые действия, и раненых мирных жителей увеличился.

В 1898 году в книге «Будущая война», вышедшей в Санкт-Петербурге, Иван Блиох утверждал, что война стала настолько дорогостоящей, убийственной и сложной, что победить в ней невозможно, и поэтому война неизбежно устареет. В 1991 году в книге «О будущей войне» Мартин ван Кревельд дал другой прогноз. Автор заявил, что только государства утратили способность одерживать победы: их «невероятные боевые машины и огромные армии рассыплются в прах», потому что, хотя они теоретически способны уничтожать друг друга, на практике они не осмеливаются использовать свое самое смертоносное оружие и неспособны справиться с террористами, нарушающими правила ведения войны. Поражение колониализма ознаменовало конец эпохи борьбы с врагами: небольшие армии повстанцев могли побеждать большие империи. Затем США обнаружили, что не могут навязать свою волю Вьетнаму, а Россия – Афганистану. Организация Объединенных Наций не смогла остановить югославскую войну. Большие войны, поддерживаемые высокими технологиями, сменяются конфликтами низкой интенсивности, партизанскими войнами, сопротивлением разных племен, и это сбивает с толку государства с организованными армиями. Накапливать вооружение бесполезно. Будущее за малыми группами, которые будут сопротивляться большим, стрелять в них, не уничтожая, а изматывая, создавая дискомфорт и опасность. Зато в частной жизни прекратились ожесточенные битвы за разрушение таких великих институтов, как брак. Вместо этого мозаику не поддающихся классификации конфронтаций создают отдельные разводы, сожительства и расставания.