Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 39)
Актеры не могут жаловаться, что они слишком сложны; они обязаны быть сложными, чтобы работало их воображение. «Быть актрисой, – говорит Шарлотта Кади, – значит черпать энергию из многообразия жизни». Она противопоставляет себя старшей сестре, занимающей важную должность и блестяще рассуждающей о проблемах правительства, но ее уверенность исчезает, когда разговор заходит о частной жизни, о которой она почти ничего сказать не может. Мир чиновников пытается отделиться высоким забором от мира сокровенных чувств. Принять законы о том, какие у людей должны быть свободы, – это одно. А понять, что значит быть свободным, – нечто совсем другое.
Самым успешным средством от страха было любопытство, но не просто обычное любопытство. Интерес к работе, к нескольким хобби, к небольшому кругу людей оставляет во Вселенной слишком много черных дыр.
Каждый раз, когда рождается ребенок, появляется новый маяк, излучающий любопытство, и мир снова кажется интересным. В прошлом году на Земле появилось 78 миллионов новых маяков, но сколько из них погаснет через два, три или четыре десятилетия? В прошлом очень немногие люди реализовывали проявленный в детстве потенциал. Совсем немного было и тех, чья эффективность хотя бы в какой-то значительной части соответствовала их способностям. Они всегда надевали шоры и возводили вокруг себя заборы, чтобы сдерживать любопытство. Людям, желающим утвердиться в своей самостоятельности, всегда приходилось преодолевать препятствия на пути своего любопытства. Если возможность интересоваться чем-то – одно из условий свободы, то ясно, что свобода – это не просто сорванный с дерева плод.
Первым препятствием на пути к любопытству была традиция, согласно которой оно считалось опасным. Мифология полна наказаний от богов, настигавших тех, кто хотел знать слишком много. И в Библии сказано: «Многие знания – многие печали» (Экклезиаст 1:18). Даже веселый космополит-бунтарь, которого современная ему Европа выбрала своим героем, и враг всякого догматизма и войн Эразм Роттердамский (1466–1536) настаивал, что любопытство следует разрешить только элите и что нельзя позволять заразить им «женщин-болтушек».
Первую декларацию прав любопытства составил Рене Декарт (1596–1650), весьма тревожный человек, постоянно переезжавший в поисках душевного покоя из города в город, из страны в страну, но также питавший глубокую привязанность к удовольствию валяться в постели, получив от школьных учителей из-за хрупкого здоровья уникальную привилегию вставать поздно. Эту привычку он сохранил на всю жизнь, считал постель лучшим местом для размышлений, и это подвигло его сделать мышление самой сутью человеческого бытия. Он сделал историческое (и еретическое) заявление, что любопытство присуще всем людям, что ничто не может его предотвратить и оно неизбежно возрастает вместе со знанием. Мишель Монтень (1533–1592) объяснял, как использовать любопытство в повседневной жизни, призывая своих читателей исследовать «тайну обычных вещей» и не бояться «заразы неведомого воздуха» во время путешествий. Томас Гоббс (1588–1679) добавлял: любопытство – это «похоть ума», чье отличие от «яростной плотской похоти» в том, что чем больше человек ей потакает, тем больше она его захватывает.
Однако большинство людей по-прежнему опасались любопытства. В конце XIX века даже в США «чистое любопытство» в форме собственно научных исследований считалось ненужной роскошью, и бизнесмены редко были готовы спонсировать что-то помимо прикладной науки, полезной для масс: остальное было лишь «праздным любопытством». Даже в 1950-е годы американские женщины не стремились выходить замуж за ученых-исследователей не только потому, что те не думали о деньгах, но и потому, что они не были «обычными парнями» с такими же вкусами и интересами, как у всех.
История паука показывает, что любопытство еще далеко от победы. Паук – одно из немногих существ, появившихся 250 миллионов лет назад и сохранившихся в неизменном виде. Но, хоть люди и не смогли за столько времени привыкнуть к его шести глазам и восьми ногам, им до сих пор неинтересно, почему они так устроены. Они сделали все, чтобы не проявлять любопытства. Поначалу они предпочитали поклоняться пауку: у африканцев и инков паук был богом, создателем звезд, посредником между смертными и богами. Индейцы проявили изобретательность и сделали его символом свободы, поскольку это единственное существо, способное лазить вверх по собственным нитям. В Сибири, Вьетнаме и Колумбии он уносит мертвые души на небеса. Однако еврейские пророки выступили против него: Иов считал его паутину слишком хрупкой, а Исайе не нравился его яд. В XV веке презрение переросло в панику, когда при виде паука итальянцы впадали в истерику. С тех пор б
Все могло бы быть по-другому, если бы паук был одомашнен, как пчела, а ведь это почти произошло. Один француз сплел из его шелка носки и перчатки, другой (изобретатель искусственных инкубаторов Реомюр) начал разводить пауков, но бросил, поскольку это было слишком дорого, а их нетерпимость друг к другу требовала содержания каждого в отдельной клетке. Самка паука действительно умеет жить без самцов, поскольку может хранить сперму до полутора лет и поэтому, как правило, съедает самца, как только он выполнит свою задачу. Но это не вызвало особой заинтересованности ни у мужчин, ни у женщин. Реомюр жил в то время, когда насекомые (хотя пауков считают насекомыми ошибочно) считались недостойными упоминания в энциклопедии, такого мнения был даже либеральный Дидро. На помощь пауку пришел Виктор Гюго, но из великодушия, а не из любопытства: «Я люблю пауков и крапиву, – сказал он, – потому что их все ненавидят».
Чтобы дать волю любознательности по отношению к животным, людям необходимо было избавиться от всех пугающих мифов о них, остановить войну, которую они вели против них с начала времен, и прежде всего перестать думать, что все живое существует ради блага человека и только его. Это означало перестать считать себя интереснее всего остального. Только тогда могла зародиться идея о том, что человек не должен жестоко обращаться с животными. Несмотря на всю жестокость детей, их роль в создании этой идеи, как и роль тех, кто не забывает свое детство, была чрезвычайно велика и незаслуженно не отмечена: исследование отношения парижан к крысам показало, что их боятся 80 процентов взрослых и всего 6 процентов детей. Так что, возможно, пришло время проявить больше любопытства к любопытству.
Нет ничего сложнее, чем проявлять любопытство к предмету или человеку без предвзятости. Иногда завеса приподнимается, и того, кто ее поднимает, называют гением. Однако такое происходило достаточно часто, чтобы простые смертные могли увидеть, как это делается.
Одной из первых загадок, которую пытались разгадать люди, было значение постоянной частоты биения их собственных сердец. Вскоре выяснилось, что они не так глупы, потому что к 2000 году до н. э. они поняли, что кровь по их телам гоняет именно этот насос. Но это поняли только в Китае, где в «Трактате Желтого императора о внутреннем» достаточно тонко разграничены двадцать восемь разных видов пульса. Тем не менее эти идеи оставались скрыты от любопытства большинства людей за завесой стереотипа о сложности традиционной китайской медицины. Хотя люди не глупы, они обычно упрямо держатся за устоявшиеся представления не только из страха перед неизвестным, но и потому, что старая идея – это часть системы их мышления, подобной паутине: все элементы поддерживают друг друга, и, оказавшись внутри, вы уже не можете вырваться. Открытие Китая было проигнорировано большей частью остального мира, опутанного другими паутинами и продолжавшего верить небылицам о функциях сердца вплоть до XVII века. Хотя каирский профессор Ибн ан-Нафис (ум. в 1288 г.) рассказал об этом открытии в книге, переведенной на латынь, очень немногие были готовы прислушаться или присмотреться.
И христиане, и мусульмане предпочитали оставаться в плену паутины, сплетенной Галеном (130–200 гг. н. э.). Он получил образование в Александрии, а затем работал врачом в школе гладиаторов в Малой Азии. Он утверждал, что сердце – это не насос, а своего рода камин, согревающий тело. Его учебники заучивали практически все врачи Запада и Ближнего Востока в течение примерно тысячи лет, и ничего из наблюдаемого у пациентов не могло пробудить в них любопытства к иному объяснению. Причина заключалась в том, что идеи Галена формировали единое целое. Будучи также философом по образованию, он не только показал врачам, как рассматривать организм и давать советы по питанию, росту и жизненной силе, но и обучал общечеловеческой и врачебной этике. И действительно, он позиционировал себя как образцовый врач, никогда не требуя платы ни от своих учеников, ни от пациентов, говоря, что практикует из «человеколюбия… проводя б