Теодор Зельдин – Интимная история человечества (страница 31)
Обратная сторона пребывания на вершине – очень много работы и организация всей жизни вокруг работы. Когда ей предложили привлекательную должность в Париже, в то время как ее муж работал в Нанте, она согласилась, и они жили отдельно четыре года. «Я провожу очень мало времени с дочерью». Жаловаться смысла нет. Если бы она была занята неполный день, то никогда бы не нашла такую интересную работу. Женщины, которые могут позволить себе нанять помощницу по дому, должны быть благодарны, что у них есть только психологические проблемы. У тех, кто не может позволить себе помощь, нет выхода. Ей их очень жаль, но такова жизнь. К счастью, есть женщины, предпочитающие не работать. Им нравится заниматься детьми. «Хорошо, что мы все разные».
Не слишком самоуверенная и не слишком скептически настроенная, Катрин Делькруа сожалеет, что не очень религиозна: «Мне хотелось бы быть более уверенной в чем-то». Она испытывает некоторое беспокойство из-за того, что отдала дочь в католическую частную школу: «Мне не хотелось бы, чтобы она слишком верила догмам». Однако католицизм, как и другие религии, учит «духовным ценностям – например, самопожертвованию», а в духовные ценности она верит. Одна женщина сказала ей: «Слава богу, у нас есть вера, иначе мы бы бездельничали».
Вера Катрин Делькруа в успех так же идеально сбалансирована, как нефтяная вышка, настоящее чудо инженерной мысли. В ней нет ничего абсурдного и невозможного, но достаточно личного, чтобы придать ей элегантность. Что бы она хотела сделать из того, чего еще не сделала? Написать книгу. Только здесь она не так уж уверена в себе: «Я не чувствую, что мне хватит таланта, у меня мало мощных идей. Мне не хотелось бы писать как Жюль Ромен[13]. Я даже не могла бы писать как Колетт[14], у которой было много идей, но она могла лишь создавать восхитительные описания. Мои книги были бы никому не нужны». И добавляет: «Писать – самый интересный вид творчества». Она находит время для чтения. Еще на первом курсе инженерного института она прочитала всего Пруста за три месяца, и с тех пор она читает классику, сначала все книги одного писателя, потом берется за следующего. «Это помогает мне глубже понимать мир». В отпуске она катается на лыжах, собирает грибы; «всегда можно открыть для себя что-то новое», но «не знаю, смогла бы я жить так вольно круглый год».
Элита сегодня выступает в роли посредника между нациями. Катрин выросла в Тулузе, и ее считают тулузкой. Но она не согласна. «Я родом не из какого-то конкретного региона Франции. Я не принадлежу ни к одному региону, как и мои дедушка и отец, переезжавшие с места на место из-за работы». Корни ее мужа – на севере Франции, и она чувствовала себя иностранкой, когда вышла за него. По ее словам, в силу своей культуры и языка она француженка, а не европейка. Она не встречала ни одного человека, кто называл бы себя прежде всего европейцем. Но у нее нет проблем в общении с иностранцами: «Действительно, человек коснеет, если у него нет таких знакомств. Я бы не стала переживать, если бы мне предложили поработать в Нью-Йорке или Тимбукту. Я бы не отказалась пожить за границей. На самом деле я предпочитаю работать с иностранцами. Это интереснее, всегда открываешь для себя много нового». В течение семи лет она работала в филиале немецкой компании во Франции. «Мне нравится немецкая культура, и я говорю на этом языке».
Иногда элита выступает посредником, протягивающим руку помощи тем, кому повезло меньше. Пятьдесят лет назад бабушка Катрин, будучи женой директора фабрики, б
Раньше существовало четкое разделение между тем, чего могли достичь робкие и смелые. Все самые ценные награды доставались тем, кто отдавал приказы, а тех, кто их выполнял, в той или иной степени презирали. Есть и третий вид деятельности, где робкий и храбрый могут быть на равных. Посредники могут добиться большего, чем позволяют их личные таланты. Мыши иногда способны свернуть горы. Вот почему роль посредника дает больше надежды, чем попытки доминировать или борьба за признание своих заслуг. Сойти с дистанции – не единственная альтернатива крысиным бегам. Однако, чтобы понять, почему так мало людей считали себя посредниками, даже если и являются ими, необходимо серьезно углубиться в корни человеческих стремлений.
До недавнего времени предполагалось, что большинство обычных людей принадлежат к одному из двух рабочих классов: крестьяне или ремесленники. Именно так, по словам Лютера, они лучше всего «угождали Создателю». Однако сами священники попробовали нечто иное. Они стали первыми посредниками и завоевали огромный престиж, ведя переговоры между человеком с его слабостями и Богом, даже если сами не отличались особой смелостью. Затем в качестве посредников выступали и купцы, но дела у них шли хуже: долгое время они находились под подозрением, так как не обладали сверхъестественными способностями и не умели возбуждать воображение простолюдинов. Когда постоянной угрозой стал голод, их обвиняли в дефиците и продаже продуктов питания по непомерным ценам. Их бог Гермес был обманщиком и вором. Платон утверждал, что невозможно заниматься торговлей и быть одновременно добродетельным, хотя его Академия была основана купцом. Святой Фома Аквинский говорил, что купцам будет трудно достичь спасения, поскольку в их делах нельзя избежать искушений. В Китае купцы официально относились к самому низу социальной лестницы, уступая и крестьянам, и ремесленникам. В Индии заниматься грязным бизнесом ростовщичества разрешалось только членам обособленной касты. Повсюду торговцев презирали, потому что им приходилось угождать покупателям, кем бы те ни были. Когда Наполеон назвал англичан нацией лавочников, это было все равно что назвать их нацией сутенеров. Посредникам понадобилось около 25 столетий, чтобы их стали ценить по достоинству.
Произошло это довольно внезапно. Но прежде потребовалось новое видение Вселенной. Посредники – еще один пример того, как взгляд на проблему в другом контексте меняет отношение к ней. До XIX века никто не знал, как две субстанции, соединившись, могут стать третьей. Предполагалось, что у них должно быть что-то общее, близость, симпатия – о предметах говорили так, будто они живые. Ньютон назвал эту склонность «общительностью». Это было так, как если бы у предметов могла быть романтическая связь. Гёте позаимствовал химический термин своего времени, чтобы назвать одну из своих книг «Избирательное сродство», имея в виду, что люди в паре созданы друг для друга. Фонтенель удивлялся тому, как одно вещество, соединившись с другим, затем покидало его, чтобы соединиться с третьим: измена предметов была столь же загадочна, как и измена человека. Лишь в 1835 году барон Йенс Берцелиус из Стокгольма ввел в химию термин «катализатор», заметив, что такие соединения часто требуют присутствия третьего вещества. Он не знал, как работают катализаторы. Но третья сторона внезапно стала жизненно важной.
Идея катализа сообщает посредникам новый статус. Раньше это были просто связующие звенья, дефисы, удовлетворяющие потребности других сторон. В качестве катализаторов они, напротив, существуют независимо и имеют цель: они могут создавать новые ситуации и преобразовывать жизни людей, объединяя их, не имея при этом никаких претензий. Быть катализатором – это стремление, наиболее подходящее тем, кто видит мир постоянно меняющимся и кто, не думая, что может его контролировать, желает влиять на направление, в котором он движется.
Пока бизнесмена нельзя было представить в такой творческой роли, он оставался скромным, плелся в хвосте более уважаемых, забывал о своих планах, а как только достаточно богател, удалялся в деревню и становился помещиком, мечтал выдать дочерей замуж за аристократов, притворялся коллекционером произведений искусства, восхищался другими родами деятельности больше, чем собственным. Его главными идеалами было собственное процветание и процветание семьи. Когда он брал на себя общественную нагрузку, он поддерживал те процессы, которые повышали его самооценку, но все же не придавали ему отдельного, независимого статуса. Его выбор по-прежнему был ошибочным: иногда он выступал сторонником протестантизма, где считалось, что ростовщичество допустимо, а иногда – королевского абсолютизма в противодействии дворянству, врагу всех выскочек, подобных ему. Заискивая перед чиновниками, он, хотя и ненавидел это, не гнушался собирать налоги, если мог удерживать часть собираемого. В Японии, даже когда торговец объединялся с другими в крупные фирмы и оказывал мощное влияние на государство, такое влияние было косвенным. Во всех случаях он довольствовался скромным положением.