Теодор Тория – Дорога к Храму (страница 1)
Теодор Тория
Дорога к Храму
Сторож Строжайший. Страж Страждущий.
В тот период времени мне нездоровилось.
Нельзя однозначно сказать, с чем был связан мой, так называемый, недуг. Странное, впрочем, слово, чтобы описать то неестественное и с трудом поддающееся заключению в определенные рамки состояние, в котором я находился уже не первый месяц. Мой пульс был не выше и не ниже, чем того требовалось, равно как давление и температура. Причина не становилась более понятной путем выведения исключений. Все так же оставалось неисчислимое количество вариантов и комбинаций различных эффектов, которые в совокупности потенциально имели бы свойство приводить некоторого человека, например, меня, в такой невыносимый душевный упадок и малодушие.
У меня были некоторые сбережения. Как у всех, наверно. Покинув рабочее место и столь же дорогого мне арендодателя (что произносить необходимо с разумной толикой серьезности на лице, чтобы не оскорбить их, но обозначить мою негативную позицию по отношению к ним), я оставил некоторую часть трудно перевозимых на ширине собственных плеч вещей у одного из знакомых, предварительно запечатав скотчем грязного цвета набор из нескольких картонных коробов, и направился прочь из города.
- Когда планируешь вернуться?
Я не хотел, а вполне возможно, что и не мог поделиться ответом.
- Планирую.
Мой автомобиль не был нов или порядочно обслужен, но я верил, что, как человеку предначертан путь, который необходимо ему пройти и который непременно будет им пройден, так и автомобиль осилит дорогу, расстилающуюся скатертью с обрамлением грязевой бахромы обочины. Выехал затемно, удостоив временем, вниманием и парой ругательств все светофоры, что оказались по направлению к выезду из города запретно, предупредительно, а, может быть, и предосудительно красными, и оказался в пригороде уже глубокой ночью. Фары автомобилей слепили: и спереди, на встречной полосе, и позади, через зеркала заднего вида. Двигатель грелся, это хорошо ощущалось через заметно потеплевший воздух из печки. Я не был против. Скоро зима.
Я ждал момента, когда пойму, куда же, в конце-то концов, я направляюсь. Я не знал. Я просто ехал вперед без явной на то причины, без конечной остановки, даже не предполагая, где проведу сегодняшнюю ночь. Оставаться в машине было бы большой глупостью: неприятно было бы заболеть в первый же день моих скитаний или же получить штраф от дорожной инспекции за нарушение правил использования автомобильного средства. Это же не мотель, друг. Держи квиток, оплатишь в понедельник – будет скидка.
Я ждал некоторого крупного перекрестка, на котором моя судьба разрешится, но дорога все шла и шла прямо. Прямо за дорожным ограждением – двухэтажный дом с панорамными окнами на втором этаже без штор. Перед ними – пустующее кресло. Сидит там и… Желтый. Зеленый.
Прошло не менее получаса, когда взгляд мой заприметил чудовищно неудобный поворот дороги, следующий налево и резко вниз, в лощину. В лощине асфальт становился черным, влажным, чистым. Я затормозил, включил поворотник и стал ждать, когда поток автомобилей исчерпает себя, но фуры, легковые, автобусы, малолитражки, семейные минивэны, трейлеры, прицепы, электровозы, дирижабли, стратегические бомбардировщики и межпланетные ракеты все продолжали и продолжали проноситься поперек моего пути следования. Само собой, это не могло продолжаться вечно, но в тот момент ощущение становилось все более отчетливым: я женюсь, заведу детей, построю дом и встречу старость прямо на этом повороте, ожидая, когда хотя бы один автомобиль позволит мне юркнуть в чернеющую темноту. Моргнули фарами. Спасибо, старина.
Дорога пошла вниз так резко, что перехватило дыхание. Холодная склизкая рука провела по низу живота, чуть не вцепившись в…
Дорога была узкая и прямая, по краям – на выверенном расстоянии деревья без названия. Те самые деревья, что мелькают за окном, когда мчишься мимо них. Не разобрать ни породы, ни формы листа. Без понятия, что это за деревья. Не ели, не сосны, не дубы, клены или березы. Что-то вне этого перечня. Деревья с красивым названием: деревья. Придорожные деревья. Мне вспомнился один рассказ некоторого молодого писателя, жившего неподалеку от дамбы и подрабатывавшего ремонтом автомобилей – или правильней было бы сказать: рассказ одного автомеханика, решившего попробоваться в писательство? У него было красиво сказано: «Классическая придорожная семья». Почему мне это вспомнилось? Потому что прямо сейчас за стеклами – сотни и сотни
Спустя время дорога стала хуже. Ямы, рытвины, выдающиеся заплаты. Я с трудом держал себя в руках, чтобы не поддаться плещущимся внутри меня эмоциям. Я чувствовал, что становлюсь нестабилен, нелогичен, раним. Я искал глазами заправку. Нашел спустя пару незаметных поворотов. Остановил авто возле колонки. Воздух был ледяной. Он был чистый. Он был настоящий. Только холодный воздух порой может дать человеку ощущение чистоты, которое ему бывает так остро необходимо. Очиститься – и начать все сначала. Мне нравилось дышать, вдыхать его, и я хотел, чтобы это продолжалось вечно. Только я или то, что можно было бы от меня оставить, например, пара ноздрей, носоглотка да пара легких, воздух, холодный, густой, чуть влажный, отдаленно молочный, дезинфицирующе прозрачный, слегка морозный, немного обжигающий… И все. Больше мне ничего не было нужно. Я ощущал, что растворяюсь в нем, об ином и мечтать нельзя было. Я стану холодным туманом. Туман. На улице не было ни одного работника. Я вставил пистолет в бензобак и прошел внутрь станции.
- До полного.
- Карта, наличные?
Слабость снова одолела. Я молча протянул карту.
- Кофе? Снеки? Освежители в авто не желаете?
Я не мог выдавить из себя ни слова и, решив даже не пытаться, молча развернулся и ушел в туалет. Взявшись за ручку, я почувствовал, как она сама проворачивается и поворачивает мою руку. Я отпрянул, отошел. Из-за двери вышел дедушка. Хотя даже – пожилой мужчина. Сначала я испытал некоторое пренебрежение, но после оказался удивлен. Он заглянул мне в глаза, аккуратно обошел, вымыл руки, отряхнул их и направился на улицу, к моему автомобилю, поправляя на ходу вязаную шапку, застегивая плотный синий пуховик. Глаза его были голубые, ясные и осознанные, а лицо, было неразличимо наполовину из-за длинных серых волос, наполовину – из-за густой, косматой белой, но грязной бороды с растопыренными пушистыми усами. В тот момент я не подумал про Новый Год, что странно. Я задумался о том, что мне было чрезвычайно жаль его. Сильные и мудрые глаза, черты лица, которые вырисовывались даже через толщу неухоженных бело-седых волос. Он мог стать амбассадором чего угодно, лицом рекламной компании, пианистом, артистом, общественным деятелем, а стал работником глухой автозаправочной станции. Вот, что значит – «судить по внешности». А как еще судить, черт бы вас драл? Куда человеку нужно заглянуть в первую очередь по вашему мнению, галимые умники? Мы судим людей по внешности, и ничего предосудительного в этом быть не может. Именно данный механизм позволял поколениям и поколениям нас выживать. Впрочем, никто не отрицает, что и ядовитые ягоды прельщают своим видом. Этот пожилой мужчина олицетворял собой мой страх. Именно так он выглядел. С виду воспитанный и даже интеллигентный, приятной наружности, а, значит, вполне возможно, и недурного ума, ведь не может культурный человек быть необразованным, как тот, кто познал красоту, не способен к… Впрочем, ладно. Способен. Ничего-то нельзя сказать о человеке, чтобы не было сказанное опровергнуто. Человек – кусок куска. Я боялся стать им. Боялся не почувствовать грань между жизнью, в которой мне не придется жалеть о совершенном, и жизнью, в которой мне не придется жалеть о несовершенном. Он был каким-то живым, но печальным, особенным. Я пожалел, что сделался прозаиком, а не фотографом. С этим было бы проще. Я бы сделал с сотню снимков этого дедушки и был бы обеспечен любовью и обожанием за то, что углядел красоту там, где ее было крайне неожиданно обнаружить. Выделываюсь, вроде как. Однако, я знал, что фотографом мне не сделаться, ведь каждая история, каждая мысль должна быть рассказана, она должна быть динамикой – сначала исторгаясь из писателя, после – печатаясь и продаваясь, затем – будучи озвученная внутренним голосом читателя. Последний пункт в списке – смерть. Впрочем, не всегда и не у всех. Фотография – это мгновенная смерть. Надгробный камень вечности, которую в этом момент уничтожили. У меня было мало моих собственных фотографий. Я воспользовался уборной, вымыл руки, плохо просушил их под потоком едва теплого воздуха и вышел наружу.
Я дал пару монет пожилому седому мужчине и, просвистев шинами, покинул автозаправочную станцию. За полночь. Пора бы уже искать рюмочную, чебуречную, прачечную.
Я чувствовал, что не могу, не имею права остановиться, ведь тогда вряд ли смогу продолжить дорогу. Двигатель продолжит жрать топливо, а я заглохну, точно за рулем моего сердца кто-то бросит педаль сцепления. Продолжать бодрствовать было все болезненнее, сон же стал полниться теми же кошмарами, что преследовали меня наяву. Если остановлюсь – стану живым памятником. Умру от истощения, авто разберут по запчастям, а в моей глазнице поселится какая-нибудь мелкая певчая птичка. Если я остановлюсь, я могу не смочь убедить себя даже пальцем пошевелить. Смотреть в небо, пока атласный купол на ветру не порвется и на земле не сгниет.