Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 88)

В тусклом свете лампочки с углеродной нитью накаливания, висевшей прямо над выбритой макушкой монаха, лоснилось его заплывшее жиром сосредоточенное лицо.

Светоносный эфир сегодня был забит помехами, но все же сквозь треск и хрип в наушники Спаркса прорывались бесконечные точки-тире, которые посылал радист Лас-Пальмаса, с Канарских островов.

– …ззззз… Значит ты уже успел наклюкаться хересом… хрр… прискорбно… жжжжж… старый ты рассохшийся винный бурдюк… ззз… да простит тебе Господь твои тяжкие…

– Слухов, новостей и сплетен – уйма!.. хр-хр-хр-ррр… Не клони голову, нечестивец, но прижми покрепче наушники… Говорят, что турки собираются… ззз… походом на австрияков. И что летающие колбасы, кои якобы висели над всеми столицами христианского мира, – суть проделки турок. Будто бы изобрел их некий ренегат-роджерианец, обращенный в мусульманскую веру… Я уверен, что сие полная… ззззз… Никто из нашей братии на такое не пойдет. Думаю, слухи распускают злонамеренные… ззз… из других орденов, дабы навлечь на нас дурную славу. Огорчительно, но многие им верят.

– А что говорит ваш Адмирал – долго еще, по его расчетам, плыть до Сипангу[6]?

– Не знаю… Ты лучше послушай последние новости. Савонарола[7] сегодня опять поносил флорентийскую знать, греческое искусство и литературу, а заодно и праведные эксперименты последователей святого Роджера Бэкона…[8]ззззз… Опасный человек. Явно сбился с пути истинного… Чует мое сердце, окончит он дни свои на том самом костре, коим пугает наших братьев…

– …хххх… Что я тебе сейчас расскажу – это просто сдохнуть можно… Значит так, два ирландских купца, некие Пат и Майк, гуляют себе по Гренаде, и вдруг какая-то красавица-сарацинка выплескивает на них с балкона полный горшок… зззз… А Пат задрал голову и… хр-хр-хр… Ничего себе, да?! Мне вчера сие брат Хуан поведал.

– PV… PV… Прием… PV… PV… Да знаю я, что подобные шуточки не для эфира, но нынче нас не пеленгуют… ззз… мне так кажется.

И эфир на некоторое время аж перекосило от сальных баек.

Потом брат Спаркс послал прощальные PV – Pax Vobiscum[9], отключил рацию, выдернул из гнезда наушники, сдвинул их, как положено предписаниями, вперед к вискам, и на четвереньках, исцарапав себе все брюхо трудом протиснулся в дверь.

Выбравшись на палубу, он направился к тихо беседующим мореплавателям. Большой фонарь вовсю горел над их головами, выхватывая из мрака ярко-рыжую шевелюру юного служки Сальседо, окладистую черную бороду толмача Торреса, а потом уже и розовый, гладко выбритый двойной подбородок подошедшего Спаркса и его пурпурную рясу монаха-роджерианца. Капюшон рясы служил Спарксу своеобразным ранцем: здесь хранились писчая бумага, перья, склянка чернил, миниатюрные отвертки и гаечные ключи, шифровальный блокнот, логарифмическая линейка и свод ангельских законов.

– Ну, что скажешь, старая шкура? – довольно развязно обратился к нему юный Сальседо. – Какие новости из Лас-Пальмаса?

– Ничего нового. Слишком много помех оттуда, – громыхнул басом монах, указывая на луну, оседлавшую горизонт. – Она сегодня красна и велика, аки мой почтенный нос!

Матросы рассмеялись, и Сальседо заметил:

– Луна-то к ночи станет поменьше и побледнее, отец мой. А вот твой хобот, похоже, напротив – будет расти и расцветать… – Тут Сальседо прервал свою речь и усмехнулся, увидев, как нос монаха дельфином нырнул в пучину его дыхания.

Вплотную приблизив физиономию к лицам приятелей, монах еще пару раз окунул свой хоботок в винные пары, шумно принюхался и, судя по тому, как засверкали его глаза, остался доволен результатами изысканий. Впрочем, делиться открытиями было не в привычках монаха, поэтому он подмигнул приятелям и начал издалека, предпочитая двигаться к цели окольными путями:

– Досточтимый отец Спаркс с Канарских островов презабавный малый, доложу я вам. Развлекает меня каждый день всяческими философскими идеями – порою здравыми, а порой – совершенно фантастическими. Сегодня, например, пока сия штуковина нас не прервала, – монах ткнул пальцем в огромный кровавый глаз луны, – он рассказывал мне о параллельных мирах, кои катятся по колеям параллельного времени. Теорию сию выдвинул некий Дисфагиус из Готама[10], и если верить ему, то рядом с нашей Вселенной существуют и другие миры, никак с нею не пересекающиеся. Будто бы Бог, обладая неограниченными способностями творца и недюжинным талантом – одним словом, будучи Главным Алхимиком, мог – а может, и обязан был – создать множество измерений, где уже произошли все без исключения события, коим суждено иметь место на Земле.

– Чего-чего? – недоверчиво хмыкнул Сальседо.

– Истинно так! В параллельном мире, например, королева Изабелла[11] отвергла план Колумба, и там наша попытка пересечь Атлантику не состоялась. Мы сейчас могли бы и не стоять на этой палубе, а наши утлые суденышки не бороздили бы океан. Вполне могло бы не оказаться ретрансляционных радиобуйков между нами и Канарскими островами, а я, находясь на «Санта-Марии», был бы лишен возможности вести столь увлекательные беседы с отцом Спарксом из Лас-Пальмаса.

Или, скажем, Роджер Бэкон. В одном из тех миров он был предан анафеме, его учение объявили ересью, и он не стал родоначальником достославного ордена, братья коего сделали столь многие открытия, обеспечившие Церкви монополию и божественное водительство над алхимией – некогда бесовским и языческим промыслом…

Торрес открыл было рот, но монах властным, величественным жестом остановил его, продолжив:

– Или взять хотя бы последние речи отца Спаркса. Они еще более нелепы, хотя зело полезны как разминка для ума. Нынче, например, он сказывал мне, будто существуют и такие миры, где действуют иные законы физики. О, сущий абсурд, дети мои… И все же, вам, быть может, сие пока неведомо, но Анджело Анджелеи экспериментальным путем – сбрасывая различные предметы с Пизанской башни – доказал, что объекты разновеликой массы падают с разным ускорением. Так вот, мой очаровательный коллега с Канарских островов пишет сейчас сатиру, действие коей происходит в некой Вселенной, где учение Аристотеля считается ложным, а все предметы независимо от размеров, падают с одинаковым ускорением. Выдумка, конечно, глупая, но спасает от скуки и позволяет коротать время. Мы с ним в последние дни прямо заполонили эфир своими ангелочками.

– Я, конечно же, уважаю тайны вашего святого братства и не хотел бы показаться слишком любопытным, брат Спаркс, – заговорил Сальседо, – но эти ангелочки меня чрезвычайно заинтриговали. Не будет ли то грехом, ежели я осмелюсь просить вас поведать о них?

Громовой голос монаха, похожий на бычий рев, вмиг обернулся голубиным воркованьем:

– Сие зависит от обстоятельств, чада мои. Дозвольте пояснить вам на конкретном примере. Ежели, допустим, вы припасли бутылку… скажем, крепкого хереса и не хотите угостить им изнывающего от жажды почтенного джентльмена – сие, несомненно, грех. Грех небрежения. И напротив: ежели вы дадите иссохшейся, изнуренной скитаниями благочестивой и смиренной дряхлеющей душе приложиться долгим, целительным, бодрящим и освежающим глотком к бутыли с живительной влагой – о, я от всего сердца вознесу хвалу вам за сие добродетельное и милосердное деяние. И в знак признательности, быть может, расскажу немного о моей рации. Ровно столько, чтобы вызвать у вас почтение к интеллектуальным достижениям нашего славного ордена, не навредив, однако же, вашей психике.

Сальседо заговорщицки ухмыльнулся, вытащил из-за пазухи бутыль и передал ее монаху. Тот прильнул к горлышку, и херес с громким бульканьем стал исчезать в ненасытной утробе. Двое мореплавателей понимающе переглянулись: ясно как божий день, почему достославного брата Спаркса, блестящего знатока алхимических наук, снарядили в сию наспех сколоченную экспедицию к черту на рога. Видно, церковные власти рассчитали: выживет Спаркс – хорошо, а нет – так еще одним грешником станет меньше.

Монах утерся рукавом, громогласно рыгнул и рассыпался в благодарностях:

– Грасиас, дети мои. От всего сердца, утонувшего в жирных телесах, я благодарю вас. Старый ирландец, иссохший, аки горб верблюда, и едва не окочурившийся от жестокого похмелья, говорит вам спасибо. Вы спасли мне жизнь.

– Благодари лучше свой волшебный нос, старая ты шкура, – улыбнулся Сальседо. – Ну, вроде мы тебя некого смазали, так что давай, рассказывай о своей машинке что там тебе дозволено.

Вдохновенно проговорив с четверть часа, Спаркс милостиво дозволил задавать вопросы.

– Вот ты говорил, что вещаешь на частоте тысяча восемьсот К.Х. Что это за «К.Х.»?

– Сие есть сокращение, – ответил монах. – «К» – значит «кило», то есть «тысяча» по-гречески, а «X» – «херувим», в переводе с еврейского – «ангелочек». «Ангел», в свою очередь, опять же слово греческое, означающее «вестник». Согласно нашей концепции, весь эфир битком набит херувимами, то бишь маленькими вестниками. И когда мы, два Спаркса, начинаем стучать ключом передатчика, то энное количество вестников тотчас образует упорядоченную цепочку. Таким образом, выражение «тысяча восемьсот килохерувим» означает, что в определенную единицу времени один миллион восемьсот тысяч херувимов выстраиваются в затылок друг другу так, что нос одного касается крыльев другого, и начинают носиться по эфиру взад-вперед, передавая новости. Размах крылышек у всех херувимов совершенно одинаков, и ежели бы вы могли увидеть их, то не отличили б одного от другого. Цепочка херувимов генерирует НКВ и…