Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 53)
Я похолодел от ужаса. Это был д-р Босуэлл Дарэм – бог по имени Мэрад. Я узнал его голос, хоть он и приобрел сочность и басовые нотки, которых прежде не было и в помине.
– Я сбросил шкуру Аллегории и вновь принял свой истинный облик, – продолжал Дарэм. – Да-да, это я был Аллегорией, которую ты не хотел признавать. Твой старый учитель. А ведь ты еще со студенческой скамьи не признавал моих аллегорий, не правда ли?
Что ты скажешь теперь по поводу еще одной? Слушай: сначала ты забрался в лодку Харона – старую угольную баржу; затем – в мешок с костями матери. Потом выбросил останки за борт – повинуясь подсознанию, которое не желает ее воскрешения. Разве ты не заметил бирку на мешке? А почему? Не по злому ли умыслу?
Я молчал, боясь пошевелиться.
– Что ж, Дэнни, мальчик мой, – продолжал Дарэм. – Вот ты и вернулся к самому началу. Ты сейчас в утробе матери. Ты всегда хотел сюда вернуться. Знаешь, откуда мне это известно? Ты только не падай в обморок. Помнишь готовившего тебя к походу в Зону психотерапевта? Так вот: доктор д’Йерф – это я. Вспомни-ка, как я люблю каламбуры, и прочитай фамилию доктора задом наперед.
Я не мог поверить своим ушам. И это профессор – добрый, милый человек с превосходным чувством юмора? Я бы и сейчас подумал, что профессор шутит, если бы не Пойло. Еще немного, и я захлебнусь. Шутки профессора заходят слишком далеко.
Не выдержав, я сказал ему об этом.
– «Жизнь не шутка». Помнишь свою любимую поговорку, Дэн? – отозвался Дарэм. – Сейчас посмотрим, как ты ей будешь следовать. Итак, ты в утробе матери. Что ты предпочтешь: захлебнуться родовыми водами или вновь родиться на свет? Я, образно говоря, выносил плод. Дальнейшее зависит только от тебя. Ребенок сам решает, когда ему появиться на свет – и появляться ли вообще. Роженица ничего не в силах изменить. Я, конечно, знаю, как ускорить роды, но ты ведь неродившийся плод и можешь неправильно истолковать мои советы.
Я хотел крикнуть, чтобы он прекратил кривлянье и выпустил меня на волю. Но мне не позволяла гордость.
– Что я должен сделать? – спросил я сиплым голосом.
– Ответить на вопросы, которые я задавал тебе, приняв облик Аллегории и Осла. Тогда ты сумеешь выбраться из мешка. И не надейся, Дэн, я мешок не развяжу.
О чем же он меня тогда спрашивал? Я судорожно пытался вспомнить вопросы Аллегории и Осла. Голова, одурманенная парами Пойла, соображала с трудом. Хотелось выть и царапать мешок ногтями. Но это не выход: чего доброго, Пойла хлебнешь ненароком.
Стиснув кулаки, я усилием воли заставил себя сосредоточиться.
Что же он говорил?..
Вспомнил!
Аллегория спрашивал: «Что ты будешь делать дальше?»
А Поливайнозел, погнавшись за мной по Адамс-стрит – улице
И на что там намекает Сфинкс?
Что ответ на все древние вопросы – Человек.
…Ну конечно же! Как и положено корректным вопросам, загадки Аллегории и Осла содержали в себе ответ.
Вот он: Человек – это
Теперь я знаю, что буду делать дальше.
Стряхнув с себя разом шелуху предрассудков, я глотнул Пойла. Жажды как не бывало. От комплексов не осталось и следа. И я приказал бутылке заткнуться. А потом рванулся и, разметав по палубе лоскуты мешка, выпрямился во весь рост.
Мэрад смотрел на меня улыбаясь. Я сразу узнал его, хотя старик превратился в моложавого красавца. Он вырос до шести с половиной футов. Голову украшала пышная шевелюра темных волос. Рядом стояла Пегги. Она была очень похожа на свою сестру. Только волосы рыжие. А я всегда предпочитал брюнеток. Особенно одну из них – Алису Льюис.
– Теперь ты все понял? – спросил Мэрад.
– Все, – ответил я. – Даже то, что весь этот треп про символы – экспромт чистой воды. Вы просто хотели произвести на меня впечатление. Так ведь? Ну,
– Конечно, но тогда ты не стал бы богом. И не смог бы заменить меня.
– Что это значит? – спросил я озадаченно.
– Мы с Пегги упрямо вели вас с Алисой к этой развязке потому, что нам нужно кому-то передать свое дело. Этот рукотворный мир нам немного прискучил, и мы решили удалиться на покой. А наследником я выбрал тебя. Во-первых, ты отличаешься редкой добросовестностью, во-вторых, идеалист по натуре и в-третьих, обладаешь огромными способностями, которые наконец-то сумел в себе открыть. Дэниел, я просто уверен, что ты преуспеешь в деле отмены «естественных» законов больше, чем я. Твой мир будет гораздо лучше сотворенного мною. Да и не пристало мне, Старому Быку, вечно резвиться по-телячьи.
Мы с Пегги отправляемся в Большое Путешествие. Навестим бывших земных богов. Они расселились теперь по всей Галактике. Знаешь, боги ведь еще очень юны. Особенно по сравнению с нашей Вселенной. Можно сказать, Земля для них вроде начальной школы, закончив которую, боги отправляются совершенствоваться в центры подлинной культуры.
– А что будет со мной?
– Ты теперь бог, Дэнни. Принимай решения сам… Ну, пока. Нам с Пегги предстоит дальняя дорога, – улыбнулся Дарэм той мечтательной улыбкой, которая всегда озаряла лицо профессора, когда он цитировал нам, студентам, свои любимые строки:
Пегги с Дарэмом испарились, умчавшись на крыльях космических ветров.
А я стоял и смотрел на реку, холмы, небо, город, на исполненный благоговейного трепета народ… Все это теперь принадлежит мне.
Включая ту черноволосую фигурку – и какую фигурку! – которая машет мне с пристани рукой.
Вы, небось, думаете, что я погрузился в глубокие размышления о том, какая ответственность перед человечеством ложится на мои плечи, – ведь я теперь тот гончар, который будет лепить новый мир по собственному разумению.
Ничего подобного. Я подпрыгнул, исполненный восторга, и выделал, наверное, штук шестнадцать коленцев. А потом пошел к Алисе –
На следующее утро я сидел на вершине холма, зорко всматриваясь в даль. Как только на горизонте показались огромные десантные планеры, я остановил их полет при помощи телекинеза и пошвырял в реку. А когда морские пехотинцы, побросав оружие, начали барахтаться в реке, я сорвал с них кислородные маски и оставил на произвол судьбы. Правда, потом увидел, что многие не умеют плавать, и перенес их на берег.
Думаю, я обошелся с ними достаточно милостиво – особенно если учесть мое паршивое настроение: всю ночь и утро промаялся болями в ногах и в деснах. Даже Пойло не помогало.
Впрочем, ради такого случая, наверное, не грех и пострадать немного: я ведь начал расти.
И у меня резались зубы.
© Перевод на русский язык, Куртишвили Ш.С., 1994
Взлетевшие из тьмы
(рассказы)
Фред Сейберхаген
Взлетевшие из тьмы
В первой и единственной атаке, на которую решился Мэлори, берсеркер предстал перед его внутренним взором священником секты, в лоне которой Мэлори был рожден на планете Йетти. В похожем на сон видении, вспыхнувшем в его мозгу, но бывшем аналогией, увы, вполне реального сражения, перед ним возникла высокая, облаченная в сутану фигура за странно деформированной церковной кафедрой, с неистово горящими глазами и угрожающе воздетыми руками-крыльями в широких трепещущих рукавах. Руки-крылья опустились, разом потускнел за окнами церкви свет Вселенной, – и Мэлори был проклят.
Бешено колотившееся сердце сжималось от ужаса перед проклятием, но какой-то частью сознания Мэлори все же воспринимал и себя, и истинную природу своего противника, и то, что сам он вовсе не бессилен перед ним. Ему казалось, что ставшие призрачными ноги сами несут его все ближе к кафедре и демоническому священнику, а вокруг лопаются стекла в окнах церкви и на него с грохотом обрушиваются осколки его собственного жалкого страха. Он уклонился от тех плит гладкого пола, на которых священник, судорожно дергаясь и гримасничая, создавал из ничего злобно ощеренные, щелкающие зубами каменные пасти. Мэлори казалось, что время вдруг застыло и он спокойно может обдумать, куда сделать следующий шаг.
– Оружие, – подумал он, как хирург, дающий указание невидимому ассистенту, – здесь, в моей правой руке!..
От тех, кто пережил подобные сражения и вернулся, Мэлори знал, что нечеловеческий противник являлся каждому в ином обличье и что любое человеческое существо воспринимало и переживало битву лишь как затянувшийся ночной кошмар. Одним берсеркер казался хищным голодным зверем, другим представлялся дьяволом, богом или человеком. Некоторых охватывал ужас до того искажавший реальность, что они не воспринимали зрительного образа, с каким можно было бы встретиться лицом к лицу.
Но так или иначе каждое сражение было кошмарным сном и шло на уровне подсознания. Сознательное мышление подавлялось мягкими электрическими импульсами, глаза и уши были завязаны – это облегчало подавление сознательного мышления, подбородок тоже фиксировался, чтобы не прикусить язык, а обнаженное тело неподвижно висело внутри кокона из силовых полей, предохранявшего от тысяч грав, возникавших при каждом маневре одноместного корабля. Это был кошмарный сон, но сон, когда нельзя проснуться, вскрикнув от ужаса; пробуждение наступало только потом – после победы или отключения компьютера. Или не наступало уже никогда.