Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 126)
Телепатия. Ничего себе?!
Нет, сказало виски, совпадение. Не бери в голову.
А все-таки телепатия – в этом что-то есть. Подсознательная телепатия – два спящих мозга один внутри другого. Да, но я же не спал! Я только ошивался в чужом сне. А мозг во сне особенно восприимчивый. Предвидение и всякое такое… Но я-то не спал! Шестью восемь – сорок восемь, стакан, лимон – выйди вон…
Совсем сдурел, сказало виски.
Надо бы найти себе хрустальный шар почище. К примеру, скотч в хрустальном стакане в Чевали-клубе.
Я остановил такси. Шоферский затылок показался мне подозрительно знакомым. Не желаю я об этом думать! Пока не довезет.
– Полтора доллара, – пробурчал затылок и обернулся. – Э, где это я тебя недавно видел?
– Я тут часто езжу, – произнес я не без труда. – Не ты меня вчера утром вез?
– Ага, точно, – подтвердил он. – Только не в этом закавыка: что-то мне твоя карточка очень уж знакома. Во! Меня вчера сморило в кабине, и приснилась чертовщина какая-то. Так ты там тоже вроде был… И у меня с тех пор засело в голове, что ты мне уже должен полтора доллара!
Секунду я колебался: не послать ли его еще раз подальше. Но мостовая мало походила на зеленый песок, вид у нее был уж очень надежный. Я сунул шоферу пятерку и ввалился к Чевали.
Я консультировался со здешним виски, пока в мозгах не стало проясняться; потом позвонил Стиву Блэкистону и кое-что добавил к своему рассказу.
Как они все сюда впутались? – поинтересовался я напоследок. – С ума можно сойти, если подсчитать, что бы случилось, сумей я вообразить побольше своих знакомых. Допустим, они бы спали, так что – все видели бы один и тот же сон?
– Слишком большой разброс, – ответил Стив. Слышно было, как он откусил от бутерброда. – Это все равно что пытаться одновременно передавать что-то на десятках волн через один радиопередатчик. Твой мозг был частью нашей машины, занимая то же положение в сети, что и регистрирующие датчики, настроенные на красвелловский мозг. Ну а дальше, я думаю, начался просто индукционный процесс, то есть…
Я больше не мог слышать это чавканье.
– Проглоти, – посоветовал я, – а то подавишься (Стив живет на одних бутербродах).
Стив глотнул и заговорил разборчивее:
– Ты понял, что получилось? Процесс усиления мозговых токов оказался обратимым, и машина заработала как передатчик. Эти двое, о ком ты рассказывал, спали. Их подсознание было доступно, вот они и смогли принять твою передачу. А ты видел их днем, хорошо представлял, вот и настроил на определенный сон. Слыхал когда-нибудь о симпатических снах? Бывало с тобой, что приснился человек, с которым ты много лет не виделся, а назавтра он тут как тут? Теперь мы сможем осуществлять это намеренно: передача снов через электронику, представляешь?! Так что давай ко мне – надо еще поэкспериментировать!
– Иногда я, знаешь ли, сплю, причем без всякой электроники, – осадил я его. – Вот этим я сейчас и займусь. Пока!
Сказал и пошел в клубный бар (лучше бы домой поехал!).
…Она прошла к микрофону, покачивая бедрами, – воплощенная мечта, ростом под 170 сантиметров, в облегающем, как перчатка, искрящемся платье. Неповторимая брюнетка с зелеными глазами и восхитительными ножками. Платье было не таким откровенным, как наряд, который придумал ей Красвелл, но столь же волнующим.
Пробравшись за сцену, я встретил самый холодный прием. Да, она немного знает мистера Красвелла. Нет, она не спала вчера около полуночи; и не буду ли я так любезен объяснить, каким образом это меня касается?
Я со всей любезностью поинтересовался причинами ее неприязни и получил исчерпывающий ответ:
– Просто у меня нет никакого желания с вами знакомиться, мистер Парнелл.
– Ну почему же?
– Едва ли этот вопрос входит в вашу компетенцию. – Тут она слегка нахмурилась, словно что-то припоминая, и добавила: – Вообще-то я сама не знаю. Вы мне не нравитесь и всё. А теперь мне, с вашего позволения, пора на сцену.
– Еще минутку, пожалуйста! Я объясню…
– Что вы объясните?
– Действительно – что? Пока я соображал, она повернулась, и мне осталось только оценить ее достоинства с тыла.
Ну как будешь извиняться перед девушкой, если ей еще надо объяснить, за что ты будешь извиняться? Она не спала – значит, не могла видеть во сне конфуз с юбкой. А если даже так – снилась-то она Красвеллу, а не мне! Но блэкистоновская машина каким-то образом ухитрилась всадить в ее подсознание отвращение ко мне, Питу Парнеллу. Теперь без психиатра его оттуда не вытащишь. Или все-таки…
Стиву я позвонил тут же, из клуба. Он все еще жевал. Я ему и объявил без предисловий:
– Слушай, мне надо как следует подумать… в эту твою машину. Сейчас буду!
Когда я бежал к выходу, моя мечта как раз спускалась с эстрады. Я так и впился в нее взглядом, стараясь запомнить каждую черточку. Потом поинтересовался:
– Вы когда сегодня ляжете?
От пощечины я успел увернуться.
– Ничего, мне не к спеху. Еще увидимся! Приятных вам снов!
© Перевод на русский язык, Гаркави Е., 1994
Рэй Брэдбери
Ночь семьи
– Они идут, – сказала Сеси, лежа неподвижно в своей постели.
– Где они? – выпалил Тимоти от дверей.
– Одни над Европой, другие над Азией, третьи над Исландией, четвертые над Южной Америкой! – ответила Сеси, и длинные карие ресницы закрытых глаз вздрогнули.
Тимоти подошел поближе, ступая по голым доскам пола.
– А кто идет?
– Дядя Эйнар, и дядя Фрай, и кузен Вильям, и еще я вижу Фрульду и Хельгара, и тетю Моргиану, и кузину Вивьен, и я вижу дядю Иоганна! Как они спешат!
– Они летят? – возбужденно спросил Тимоти. Его серые глаза сверкали. Он выглядел нисколько не старше своих четырнадцати лет. А снаружи завывал ветер, и темный дом озарялся лишь светом звезд.
– Они летят и они бегут, и каждый в своем облике, – не просыпаясь, рассказывала Сеси. Она не шевелилась, но ее разум бодрствовал, и Сеси рассказывала, что видит. – Вот я вижу, как огромный волк перебегает вброд речку над самым водопадом и в свете звезд его мех серебрится. А вот ветер несет высоко в небе бурый дубовый лист. И летит маленький нетопырь. И еще многие другие – скользят сквозь чащу леса, и мчатся среди самых верхних ветвей, и все они спешат сюда!
– Они успеют к завтрашней ночи? – спросил Тимоти, взволнованно комкая уголок простыни. Паук, сидевший у него на воротнике, выпустил паутинку и закачался, как черная подвеска, перебирая лапками: он тоже был взволнован.
Тимоти склонился к сестре.
– Они все успеют на Ночь Семьи?
– Да, да, Тимоти, да, – выдохнула Сеси и застыла. – И не спрашивай меня больше. Уходи. Я хочу теперь странствовать в тех местах, которые мне больше по душе.
– Благодарю, Сеси, – тихо сказал мальчик. Он вышел в коридор и помчался в свою комнату, заправить постель: он только несколько минут назад, на закате, проснулся и с первыми звездами побежал, чтобы поделиться с Сеси своим волнением.
Сейчас Сеси спала совсем тихо – ни звука.
Пока Тимоти умывался, паучок висел на своем серебристом лассо, обвивавшем тонкую шею.
– Подумать только, Чок-паучок – завтра канун Всех Святых! Хэллоуин!
Мальчик посмотрел в зеркало. Это было единственное зеркало в доме, разумеется. Мама делала ему поблажки, потому что понимала, каково ему с его болезнью. Ну за что его так?! Он открыл рот и грустно посмотрел на отражение жалких и таких непрочных зубов – природа поскупилась. Тоже мне зубы, – не зубы, а просто кукурузные зерна. Чуть ли не круглые, тупые, мягкие, белые… Это зрелище даже пригасило праздничное настроение.
Уже совсем стемнело – пришлось зажечь свечу. Мальчик ощутил навалившуюся усталость: всю последнюю неделю семья жила по обычаям Старого Света. Они спали днем и вставали с последними лучами солнца. Тимоти посмотрел на темные круги под глазами.
– Никуда я не гожусь, Чок, – тихо прошептал он своему маленькому другу. – Даже не могу привыкнуть спать днем, как все наши…
Он поднял подсвечник. Ну почему у него нет настоящих сильных зубов – резцов и клыков как стальные ножи! Или, скажем, сильных рук. Или – сильной воли. Хотя бы уметь посылать свои мысли по всему свету, как Сеси… Но он – урод. Больной. Калека. Он даже (Тимоти вздрогнул и придвинул свечку поближе) боится темноты. Братья над ним смеются – и Бион, и Леонард, и Сэм… Они дразнят его, потому что он спит в постели. Сеси – другое дело, постель ей нужна, чтобы удобнее было посылать свой разум на охоту. А Тимоти? Разве он может, как вся семья, спать в прекрасном полированном ящике? Нет! Не может! И вот мама разрешила ему иметь постель, свечу и даже зеркало. Ничего странного, что родня сторонится его, как креста. Ну что бы крыльям на спине прорезаться!
Мальчик снял рубашку и, извернувшись, посмотрел на голые лопатки. И снова вздохнул. Не растут. И не вырастут.
А снизу доносились таинственные волнующие звуки. С шорохом разворачивался черный креп, закрывая стены, потолки, двери. Вдоль перил лестницы вился запах горящих черных свечей. Слышался высокий и твердый мамин голос, ему гулко отвечал из сырого подвала голос папы. А вот входит в дом Бион – тащит большие двухгаллонные банки.
– Но я должен праздновать со всеми, Чок, – сказал Тимоти. Паучок крутнулся на своей серебряной нити, и Тимоти вдруг почувствовал себя одиноким. Да, он будет полировать деревянные ящики, носить поганки и пауков, развешивать креп… но когда праздник начнется, о нем забудут. Чем меньше будут видеть сына-урода, чем меньше будут говорить о нем, тем лучше.