Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 125)
– Разве вы не знаете, что в этом сезоне мини уже не носят?
Я уставился на ее ножки. Юбка тут же удлинилась до щиколоток, как положено вечернему платью.
Красвелл метнул яростный взор на свою приятельницу – и подол подскочил до колен. Я опять довел его до модной длины. И тут юбка запрыгала вверх-вниз, как взбесившиеся жалюзи: этакое состязание воображений, где полем битвы служила пара превосходных ножек! Зрелище было волнующее – при том, что зеленые глаза Гарор вспыхнули негодованием. Похоже, она чувствовала малоприличную суть происходящего.
Вдруг Красвелл испустил отчаянный вопль, одновременно яростный и жалобный, словно у дюжины горластых младенцев сразу отняли любимые погремушки, – и пикантная сцена исчезла в черном дыму.
Когда дым рассеялся, Красвелл стоял в той же позе, но без меча. Одежда его была прожжена и разорвана, на руках запеклась кровь.
Мне сильно не понравился его взгляд. На этот раз я уж очень больно наступил на любимую мозоль его подсознания.
– Что, не выдержал? – миролюбиво поинтересовался я. – Небось опять пропустил главу? Ты хоть расскажи, что там было. – Почему-то это прозвучало не так небрежно, как мне хотелось бы.
Он ответил резко:
– Мы схвачены и приговорены к смерти, Нельпар. Мы узники Змея, и ничто не может нас спасти, ибо я лишен Меча, а ты – своей волшебной силы. И заключены мы в Яму Зверя, где ничто не оградит нас от его пасти. Это конец, Нельпар! Это конец…
Его пронзительные глаза смотрели на меня не отрываясь. Я сам попытался отвести взгляд – и не смог.
Довел я Красвелла своим кривляньем! Его оскорбленное подсознание собрало все наличные ресурсы и подчинило их одной цели – расправиться со мной. Желание это оставалось неосознанным – он мог и не знать, за что меня ненавидит, – но эффект вышел чертовски сильный.
Впервые с той минуты, как я вломился к нему в мозги, мне пришлось задуматься: а насколько это, в сущности, порядочно?
Я, конечно, желал ему только добра, но… грезы – дело святое.
Сомнения подтачивают уверенность. Где нет уверенности – там открыта дверь страху.
Эта история уже потеряла для меня всякую привлекательность.
– Брось, Красвелл, – сказал я хрипло. – Хватит ломать комедию… а то, ей-богу, дам в морду – и ты это почувствуешь, в сознании ты или в подсознании!
– Это слова глупца, – ответствовал он холодно, – а мы оба на пороге смерти!
Так и есть. Сюжет, где герой будет убит. И он хочет, чтобы мы оба были убиты. Но меня-то он не может убить! Или может? Мог ли Блэкистон знать, на что способен инстинкт смерти в двух противоестественно соединенных разумах?
Говорят же психиатры, что этот инстинкт есть у каждого, только глубоко запрятан в подсознании… Но здесь-то до него докапываться не надо – вот он, так и сверкает в глазах Маршема Красвелла.
Человек сбежал от реальности в мир грез, а его и там достали. И единственное место, где он может еще по-настоящему укрыться, – это в смерти.
Красвелл, наверно, почувствовал мои сомнения и растерянность – они ведь делали меня беззащитным перед его свирепым, распаленным, жаждущим покончить со мной воображением! Величественным жестом шекспировского героя, предваряющего последний акт, он представил мне своего монстра.
Это был действительно шедевр жутких подробностей и немыслимого правдоподобия. Такого я у него еще не видел. Красвелл чувствовал, что это его лебединая песня, и вложил в нее все свои творческие способности.
Я увидел, что мы стоим в центре громадного амфитеатра. Зрителей не было: Красвелл не любил массовых сцен. Он предпочитал странную пустоту безвременья и минимальное количество персонажей.
Только мы двое – в яростном свете множества красных солнц, колышущихся в раскаленном небе. Я не считал, сколько их, – я видел только чудовище.
Чувствовал я себя, как муравей в миске, которую обнюхивает собака. Вот только чудовище не имело ничего общего с собакой. Оно вообще ни с чем не имело ничего общего.
Это было нечто размером с десяток слонов: неповоротливая, гнусно шевелящаяся гора пурпурного просвечивающего мяса с зияющей двухметровой пастью, утыканной изнутри острыми, покрытыми слизью клыками, а снаружи усеянная десятками глаз.
Даже если бы эта тварь не шевелилась, она была бы воплощением невыразимого кошмара, но самым невыносимым был ее омерзительный способ передвижения. Конечностей у нее не было; она ползла, конвульсивно содрогаясь и при каждом толчке извергая из пасти вязкую зеленоватую жижу.
И надвигалась она с поразительной быстротой: 30 метров… 25…
Я сжался в смертельном ужасе – 20 метров… 15… Я отчаянно пытался думать: огнемет?.. как же его… не помню! – мой разум отказывал при виде этой наползающей жути… Сперва зеленая слизь, потом клыки… необъятная пасть… не убежать, не остановить…
– Папа! – ахнул я. – Спасибо, па!
Монстр уже навис надо мной. Но Билли был в моей руке, нацеленный прямо в зияющую пасть. Я нажал курок.
Чудище дернулось, поползло назад, скользя по собственной слизи, и стало на глазах съеживаться. А я стрелял и стрелял.
Не сразу я вспомнил о Красвелле.
Он стоял и молча смотрел – на корчившееся чудовище (оно уже заметно убавилось в размерах и продолжало уменьшаться), на тускло поблескивающий кольт в моей руке, на дымок, вьющийся из его дула…
И вдруг он расхохотался.
Громкий, бурный хохот, но было в нем что-то истерическое.
Все еще хохоча, он стал таять, красные солнца покатились с неба, угасая на ходу, превращаясь в тусклые точки, – и вот небо стало пустым, белым и гладким, как потолок.
В сущности (какие приятные слова – «в сущности»!) это и был потолок.
И вот уже Стив Блэкистон, улыбаясь, снимает хромированный колпак с моей головы.
– Ну спасибо, Пит! Полчаса – минута в минуту. Ты на него подействовал быстрей, чем инсулиновый шок!
Я сел, пытаясь прийти в себя. Стив ущипнул меня за руку:
– Ну-ну, ты уже проснулся. Я хочу, чтобы ты мне рассказал все, что делал, – только не сейчас. Я тебе позвоню на работу.
Ассистент как раз стащил колпак с Красвелла. Тот заморгал, повернул голову – и увидел меня. На лице у него вмиг сменилось с десяток выражений – и хоть бы одно было приветливым!
Он резко сел, оттолкнув ассистента.
– Ах ты сволочь! Ну, я тебя!..
Я вскочил, а Стив и кто-то из его помощников вцепились в Красвелла.
– Пустите, черт подери! Я с ним потолкую!..
– Я же говорил, – сокрушенно выдохнул Стив. – Сматывайся быстрей!
В этот момент я уже несся по лестнице. Маршем Красвелл в пижаме не производил того впечатления, что бронзовый гладиатор его грез, – но мускулатура у него осталась вполне приличная.
Это все случилось вчера. Стив позвонил мне сегодня утром.
– Вылечился начисто, – сообщил он торжествующе. – Здоровей тебя! Сказал, что малость переутомился и собирается дать себе отдых от фантастики – займется чем-нибудь другим. Ровно ничего не помнит, но у него сохраняется странное чувство, что он должен сделать что-то нехорошее с парнем, лежавшим на соседней койке. Почему – не имеет понятия, а я ему не объяснял. Но ты на всякий случай держись подальше.
– Я бы сам с ним сделал что-то нехорошее, – фыркнул я. – Мне не нравится его страсть к чудовищам. Что он теперь намерен сочинять – любовные романы?
– Нет, – фыркнул Стив, – его вдруг потянуло к вестернам. Сегодня завел рассуждения об исторической роли револьвера «кольт». Даже выбрал название для нового романа: «Закон шестизарядного». Кстати, не ты ли навел его на эти мысли?
Ну я ему и рассказал.
Стало быть, Маршем Красвелл здоровей меня? Так для этого, похоже, не много надо.
Три часа назад собираюсь я на матч тяжеловесов в Мэдисон-Сквер-Гардене, и вдруг берет меня за пуговицу полисмен. Да не какой-нибудь, а Майкл О’Фаллин – самый дюжий, славный и рыжий полисмен, какого я знаю.
– Пит, дружище, – говорит мне Майкл. – Знаешь, какая мне чудная штука нынче приснилась? Будто я тебя выволок из одной заварушки, а ты мне и говоришь – поблагодарить, что ли, хотел – мол, подойди, Майк, завтра ко мне насчет билетов на матч. Так вот я никак в толк не возьму: или это такая телепатия, или…
Я покачнулся и уцепился за дверь бара. Майк еще бубнил, когда я вытащил из кармана собственный билет и сказал:
– Знаешь, что-то мне не по себе сегодня. Ты сходи, а я, пожалуй, спишу отчет из других газет. Ты в это, Майк, не вдумывайся; считай, что это твоя ирландская везуха!
Я вернулся в бар, взял двойное виски и уставился в него: когда надо сосредоточиться, это помогает не хуже хрустального шара.