Теодор Томас – Собрание сочинений. Врата времени (страница 123)

– Майк, – сказал я, – займись!

– Работенка не из самых приятных, но ребята управятся, – ухмыльнулся он и пошел командовать.

Красвелл растерянно смотрел, как полицейские растягиваются в цепь; потом пошатнулся и закрыл лицо руками.

– Безумие! – вскричал он. – Что за безумие! Что вы делаете?..

Вся сцена вдруг дрогнула. Единственное красное солнце мигнуло, зеленая равнина побледнела, и на миг сквозь нее проступили контуры двух больничных коек с лежащими на них телами. Но тут Красвелл открыл глаза.

Метрах в двадцати от блюстителей порядка чудища начали уменьшаться в размерах. Докатившись до полицейских, они уже были не выше человеческого роста и вполне поддавались обычному для таких случаев обращению. Когда удары дубинок посыпались на их рогатые головы, они без дальнейших сложностей позволили затолкать себя в машины. Взревели моторы – и равнина опустела.

Майкл О’Фаллин, однако, не исчез. Я сказал ему:

– Спасибо, дружище. Ты как насчет пары бесплатных билетов на завтрашний матч? Загляни ко мне попозже!

– Самое что надо, Пит. Завтра я как раз выходной. Э, а как я домой-то доберусь?

Я открыл дверь телефонной будки.

– Давай сюда!

Сержант вошел и благополучно растворился. Я повернулся к Красвеллу.

– Велико же твое колдовство, о Семилунный! Дьявольские творения Гарор ты ниспроверг творениями собственного разума!

Он уже и это пристроил к своему роману.

– Теперь вперед, о Нельпар, вперед, к Твердыне Змея, что лежит в тысяче локспанов отсюда, за зеленопламенными Равнинами Истака!

– А как насчет Алмаза?

– Алмаза?..

Он, верно, столько сил потратил, приплетая меня к сюжету, что начисто забыл об Алмазе, который должен был повергнуть Змея. Ну я больше и не стал напоминать.

Однако тысяча локспанов по зеленопламенным Равнинам – это меня не вдохновляло, за сколько бы он ни считал свой локспан.

Я сказал:

– Ну что ты все себе усложняешь, Красвелл?

– Имя мое Мултан, – уточнил он с неимоверной гордостью.

– Мултан, Султан… да хоть Бифштекс-с-Луком, если у тебя страсть к такой абракадабре. Придумывай себе хоть десятиэтажные клички, только скажи: почему ты вечно все усложняешь? Надо тебе ехать – для этого есть такси. Трудно свистнуть, что ли?

И я свистнул. Тут же подкатил потрепанный желтый «форд» – словно только что с какой-нибудь нью-йоркской улицы. И мешковатый небритый шофер – копия того угрюмого хмыря, что вез меня сегодня утром.

Вряд ли найдется на свете что-либо прозаичнее нью-йоркского такси с этаким водилой. Лицо Красвелла приобрело цвет равнин Истака, а сами зеленопламенные равнины затряслись, словно в неисправном телевизоре – так он старался загнать это такси в свои фантазии.

– Что за новые чары? Велико твое могущество, Нельпар! Воистину ты…

Он поперхнулся и полез в машину. Бедняга прямо дрожал от усилий удержаться в своей волшебной стране, нелегко ему было – я ведь прямо в нос ему совал реалии нашего здравого, хоть и бесцветного мира.

Мне даже жалко его стало, но жалей-не жалей, а единственный способ вытащить его упирающееся «я» назад в действительность – это дать ему развернуть всю свою фантазию, а потом окатить, как холодной водой, непобедимыми фактами.

Опасная это была мысль – для меня опасная.

Тысяча красвелловских локспанов кончилась кварталов через десять: может, ему просто не терпелось расстаться с несуразным для его мира средством передвижения. Он протянул бронзовую руку над плечом шофера:

– Смотри же – перед тобой оплот Змея!

Оплот подозрительно смахивал на гигантский свадебный торт, выпеченный Сальвадором Дали из ярко-красной пластмассы: десяток ярусов в полмили толщиной каждый, верхние уже нижних – и все это спиралью ввинчивается в желтое небо.

Такси въехало в широкую тень и затормозило у бездонной пропасти, окружавшей нижний слой торта. Поперечник этого бесподобного сооружения был не меньше двух миль. А может, и трех. Или четырех. Что нам, сновидцам, миля-другая?

Красвелл встрепенулся и поспешно выскочил из машины. Меня что-то вслед за ним не тянуло.

Шофер повернулся и буркнул:

– Полтора доллара.

Квадратная небритая челюсть, низкий лоб, грязнорыжие волосы из-под фуражки.

Я сказал:

– Больно много хочешь. Ехали-то всего ничего!

– Счетчик видишь? – процедил он, нависая над спинкой сиденья. – Или, может, ты такой непонятливый, так я объясню.

– Да чтоб ты провалился! – пожелал я от души.

Он и провалился. Вместе со своим «фордом» (бывали в моей жизни минуты, когда этого так не хватало!). Зеленый песок мигом сомкнулся.

Мой гладиатор только рот раскрыл.

– Извини, – сказал я ему, – видишь ли, и у меня бывают приступы эскапизма. Валяй дальше!

Красвелл пробормотал что-то невразумительное и зашагал к алой стене, в которой уже появлялась вертикальная щель. Через секунду вокруг нее наметились громадные ворота. Красвелл вскинул меч:

– Открывай, Гарор! Конец твой близок. Мултан и Нельпар пришли бросить вызов ужасам Твердыни и избавить мир от господства Змея! – Он загрохотал по воротам рукоятью меча.

– Ну что ты шумишь? – вмешался я. – Соседей разбудишь! Звонок для чего придуман?

Я нажал на услужливо возникшую кнопку, и ворота медленно растворились.

– Ты… ты был здесь?..

– Был как-то раз… когда напился до чертиков. – Я вежливо пропустил его вперед. – После вас, сэр!

За ним я и прошел в высокий гулкий тоннель со светящимися стенами. Ворота позади нас захлопнулись с громовым треском. Красвелл помедлил и как-то странно посмотрел на меня – нехорошим таким взглядом, трезвым… Рот у него перекосило от злобы, и было ясно, что злится он на меня, а не на Гарор со Змеем.

Я бы на его месте тоже не шибко радовался – кому охота, чтобы в твоих снах ошивался посторонний? Гордость – штука обидчивая, даже в подсознании. Ну а подсознание, как толковал мне Стив, есть функция всего мозга, а не какой-то части. Хозяйничая в придуманном Красвеллом мире, я оскорбил не только его фантазию, но весь мозг, все его представления о себе и вдобавок еще авторское самолюбие.

Пожалуй, в ту минуту он осознавал это не хуже меня.

– И твоей силе есть предел, Нельпар, – заговорил он тихо. – Твой взор, обращенный вовне, слеп к мукам созидания. Для тебя и кристальные звезды – лишь блестки на платье блудницы; ты глумишься над божественным безрассудством, которое одно отличает стезю человеческую от жалкого существования меж утробой и могилой. Срывая покров с тайны, ты губишь не тайну, ибо много есть тайн и множество покровов, и есть миры внутри и вне зримого мира, – нет, ты губишь красоту. А убивая красоту, ты губишь свою душу.

И эти негромкие слова вдруг эхом заметались от стены к стене в пульсирующем призрачном свете, внушая с гипнотической силой:

ГУБИШЬ свою душу, губишь свою ДУШУ, душу… душу…

Но тут Красвелл вскричал ликующе, указывая мечом в темноту:

– Вот покров, Нельпар, и ты должен сорвать его или он станет твоим саваном! Туман, мыслящий туман, темный разум Твердыни…

Скажу по правде – я оторопел. На какой-то момент ему удалось меня осилить: впервые я почувствовал, как он может опутывать паутиной слов…

Если я сейчас с ним не справлюсь – мне конец.

Серый густой туман, клубясь, накатывался на нас, заполняя тоннель снизу доверху, выпуская толстые хищные щупальца.

– Он высасывает саму жизнь! – кричал Красвелл. – Пища его не плоть, но сама суть жизни, одушевляющая всякую плоть. Меня он не коснется, Нельпар, – я защищен Мечом. А тебя – спасут ли твои чары?

– При чем тут чары, – огрызнулся я. – Армейский противогаз – вот тебе средство от любого мыслящего тумана!

Газовая атака: маску надеть – раз, завязки за уши – два! Все помню, оказывается.

– А если это не газ, – добавил я уже из-под маски, – мы его вот такой штукой!