Теодор Томас – На последней странице (страница 31)

— Слышь, Коля! А я что говорил?! Ровно пять часов пятьдесят шесть минут продержалась. А сейчас как вкопанная… Нет, ты как хочешь, а я в Информцентр напишу… Вот только в музей эту коробку выволоку. Там для нее и место приготовлено — серия МНВ номер 534397. Сейчас я ее…

— К-коля! Эта штука — серия МНВ номер 534397 — работает! Н-нет, она-то не крутится… Все остальные м-механиз-мы и ап-параты — весь музей — заработали! Ох и грохот стоит! Сам знаю, п-проверил. Ни малейшего снижения. Хотел бы я теперь посмотреть на того, кто первый сказал, что вечный двигатель невозможен!!!

Леонид Панасенко

Удача

Перед самой зарей к нашему берегу пришел ветер.

Воздух здесь плотнее земного, и ветер плыл медленно, волнами. Мы закрыли вход в палатку, чтобы не нанесло песка, и, взявшись за руки, побрели по берегу. Мы никуда не спешили, и все нам было в радость. И море, которое не сумел разбудить даже этот нахальный ветер, и спелые вишни звезд, рассыпанные в небе…

Не успели мы сделать и десяти шагов, как вдруг полыхнуло голубое пламя, что-то хрюкнуло, и на песок упала с неба капсула нуль-транспортировки. Точно такая же, как наша, только вся побитая и в заплатах.

Нескладный седой человек осторожно выбрался из люка, одернул на себе желтую куртку. Затем бросил на нас отсутствующий взгляд и поставил на песок мольберт.

— Неужели ему мало места? — рассердилась Наташа. — Я скажу, что мы из карантинной инспекции, и прогоню этого ожившего динозавра.

Она решительно ступила вперед, но, приглядевшись к медному от загара лицу старика, даже руками всплеснула от восторга.

— Это же Удача, Андрей! — прошептала Наташа.

«Удача? — подумал я, еще не вполне веря Наташе. — Как же так? Ребята его давно похоронили, а курилка-то жив! Вот повезло нам…»

Я и раньше был наслышан об Удаче. Да и найдется ли землянин, не знающий о чудаке-художнике, который всю жизнь ищет самый прекрасный рассвет во Вселенной? О нем ходило множество легенд. Одну я запомнил еще со школы: рассказывали, что разумных «химер» с Водолея впервые обнаружили… на картине Удачи.

Настоящего его имени никто не помнил. Не знаю почему, но все пилоты, кому удавалось застать Удачу за работой, когда он ловит миг рождения зари, в один голос утверждают: после этого им всегда везло…

Я вспомнил вчерашний вечер.

На туристической Базе-7 меня поразила невиданной экспрессией роспись на стене. На фреске был изображен седой старик с летящими волосами. Хохоча, он удерживал и не мог удержать в руках охапку солнц. Разноцветные и стремительные, они разлетались в разные стороны, выскальзывали — я буквально почувствовал это! — из рук, словно шарики ртути. В основание фрески кто-то воткнул традиционный знак скорби — черный и как будто железный на вид цветок одной из планет созвездия Козерога.

Заметив, что я разглядываю роспись, начальник базы сказал мне:

— Это Удача. Побывал на сотнях планет и утверждает, что совершенство не имеет предела.

— Но почему здесь этот цветок? — спросил я.

Лицо начальника базы омрачилось.

— Нет уже Удачи. Больше года… Говорили, что он погиб или возле Про-циона, или в созвездии Гончих Псов.

Это было вчера. А сегодня…

Из моря рождалось оранжевое солнце.

Удача рисовал быстро, иногда отходил от мольберта, запрокидывал голову и тогда становился очень похожим на свой портрет. Он писал — в который уже раз? — таинство игры света и тени, немыслимо широкие разливы цвета — от бело-розового до фиолетового, утреннее раскрепощение природы от тьмы и сна.

— А на Базе-7 считают, что вас уже нет в живых, — не очень кстати сказала Наташа.

Удача посмотрел на нас, смешно шевеля губами.

— Значит, долго проживу, — улыбнулся он.

Хелью Ребане

Бабочка

Сознание вернулось не сразу. Он смутно вспомнил полет, неожиданный отказ приборов и двигателей и услышал голос:

— Великое Кольцо Разума решило вступить в контакт с вашей цивилизацией. Выбор пал на тебя… Но для этого ты должен пройти испытание… Сейчас твоя жизнь будет подвергнута анализу. От него будет зависеть возможность контакта…

И снова ощущение полета, вызвавшее легкую тошноту.

— Согласно инструкции, — произнес голос, — ты обязан присутствовать при процедуре испытания… Мы специально проводим его в привычных для тебя образах…

Тошнота прошла, и сразу же перед ним появилось светлое пятно. Сквозь него, как сквозь иллюминатор, он увидел небольшую комнату. У стола, на котором стояли аптекарские весы со смешной длинной стрелкой, появился мужчина в белом халате. Он держал в руках длинную темную ленту, конец которой тугими витками стлался по полу. Мужчина взял ножницы и принялся быстрыми движениями резать ленту на куски и швырять на чаши весов. Некоторые обрезки, повертев в руках, бросал на стол.

В его сознании стали возникать картины прошедшей жизни. Он пытался вглядеться в какую-нибудь подольше, но они мелькали в ритме движения рук мужчины.

— Добрые поступки налево, — сказал голос, отвечая на безмолвный вопрос, — дурные направо… Если перевесит левая чаша, — ты выдержал испытание, если правая — у тебя навсегда останется ощущение человека, который невольно принес зло своей цивилизации…

Он застыл в напряжении. Когда левая чаша поднималась, он цепенел, когда опускалась — с облегчением расслаблялся. Лента кончилась. Смешная, длинная стрелка, поколебавшись, остановилась около цифры 0.

— Равновесие приравнивается к невозможности контакта… — Голос звучал бесстрастно. — Посмотрим, что даст более тщательный анализ…

Мужчина в белом халате принялся рыться в куче обрезков. Один из них привлек его внимание, вглядевшись, он кинул его на левую чашу. Та еле заметно опустилась.

— Ты должен знать, какой поступок помог тебе выдержать испытание!

Снова замелькали картинки, остановились. Тускло освещенная знакомая лестничная клетка. Человек медленно поднимается по лестнице — он узнал себя. Останавливается. Поворачивается и видит, как о пыльное стекло бьется бабочка. С натугой дергает за ручку, взлетают клубы пыли, окно распахивается. Бабочка, словно не веря, какое-то мгновенье сидит на подоконнике, потом легко взмывает в утреннее небо.

…Он проснулся от надрывного звона будильника и долго не мог прийти в себя. Сердце билось тяжело и отрывисто, катился пот.

«Какой, однако, странный сон, — подумал он, переводя дыхание, — очень странный…»

Он встал и начал собираться на службу, размышляя о непонятной усталости, навалившейся на него. Через полчаса вышел из квартиры. Дойдя до лестничной площадки третьего этажа, он увидел бабочку, лежащую на пыльном подоконнике. Бабочка чуть шевельнула крыльями: вверх и потом чуть заметно вниз. Его взгляд равнодушно скользнул по ней, по пыльному подоконнику, на котором остался прерывистый след ее тельца. Человек озабоченно посмотрел на часы и быстро устремился вниз по лестнице. Он очень торопился.

Мужчина в белом халате с сожалением посмотрел на длинную, смешную стрелку, которая вернулась на цифру 0. Видение лестничной клетки растаяло. Раздался характерный щелчок перехода в субпространство.

Иоганнес Конрад,

^{немецкий писатель (ГДР)}

Базенмайер и пришельцы

Мы сидели в театральном буфете и спорили о том, есть ли жизнь на других планетах. Ассистент режиссера Хашебуш упорно отрицал даже малейший шанс существования обитаемых миров. Зато актер Буттхольд, заядлый рыбак, вполне допускал, что на далеких планетах живут хотя бы угри. «Должны же они где-то в мировом пространстве объявиться, — сокрушался он, — если их у нас теперь днем с огнем не сыщешь!»

В это время в кафе вошел наш ночной сторож Баземайер, человек земной, полета мысли лишенный. «Господин Баземайер, — с места в карьер накинулся на него Буттхольд, — что вы думаете о жизни на других планетах?» — «Я? — проворчал Баземайер, — Да я и слышать об этом ничего не желаю!» — «А почему не желаете?» — поинтересовался Буттхольд. «А потому, — ответил Баземайер, — что они показались мне подозрительными типами, эти ребята сверху». — «Какие такие ребята сверху?» — поразился я. «Ну, эти, из космоса… Мепонсы или мупансы…» — мрачно сказал Баземайер.

Он не заставил себя долго упрашивать и степенно приступил к рассказу.

«Короче, было это в конце сентября. Сижу я себе преспокойно в своей швейцарской, как вдруг вижу, что на лужайку перед нашим театром садится огромная штуковина, похожая на глубокую тарелку. Подхожу я, значит, поближе, а мне навстречу худющий такой парень в резиновом костюме и блестящих туфлях. Размахивает своими тремя руками, улыбается, будто отца родного увидел, и какие-то хрипящие звуки издеет. И все хочет меня обнять. Меня его нос, похожий на небольшой хобот, ничуть не испугал, просто я обниматься терпеть не могу! Отодвинул я, значит, этого парня от себя и вежливо так сказал, что мне, мол, не нравится, что они сели прямо на газон, где даже ходить воспрещается.

Парень замахал, словно ошалелый, двумя руками, а третьей сунул мне под нос какую-то штуку. Потом вместе с ней исчез в своей тарелке. Через минуту вернулся, а с ним еще двое. У самого маленького серебристый ящичек. Самый толстый из них что-то прошелестел в ящичек, который вдруг стал говорить моим голосом, что они, дескать, мипунсы или мопансы с планеты Коппукель, из другой Галактики, и летели сюда целых шестьдесят лет, сонные, конечно. А сейчас хотят встретиться у нас с ответственным лицом. «Что значит — ответственным лицом? — говорю я. — Каждый из нас за что-то отвечает». Не стану же я из-за каких-то неизвестных мне существ, которые толком и говорить-то не умеют, будить ночью директора!»