Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 99)

– Если я вам палкой по голове стукну, – привел он незатейливый пример, – будет шишка. На следующий день она никуда не денется, и через день тоже. Еще через день, может, станет поменьше. И через неделю будет ощущаться, но потом исчезнет. Тут то же самое.

Она наконец осознала всю ценность произошедшего.

– Лечение рака за одну процедуру!

– Бог мой, – грубо отрезал он. – Одного взгляда на вас достаточно, чтобы понять – сейчас придется снова выслушивать нотации. Увольте.

– Какие нотации? – опешила она.

– О чувстве долга перед человечеством. Обычно в двух частях и с кучей деталей. Часть первая должна описывать мой долг перед человечеством, а на деле означать, что мы могли бы срубить денег – классика жанра. Вторая часть взывает исключительно к чувству долга, но ее я слышу нечасто. Она напрочь отвергает сопротивление, с которым человечество принимает полезные изменения, если только они не проистекают из всеми признанных и уважаемых источников. Зато первая прекрасно все осознает, но изворачивается в поисках обходных маневров.

– Но я не… – только и успела произнести девушка.

– Детали, – он перебил ее, – обычно сопровождают ореол откровения, иногда привлекая религиозные и мистические воззрения, иногда нет. Еще их аккуратно вставляют в этико-философскую модель, чтобы заставить меня поддаться чувству вины вкупе с состраданием, когда частично, когда полностью.

– Но я всего лишь…

– Вы, – он вперил в нее указательный палец, – уже представляете из себя наилучший образчик того, о чем я только что говорил. Если бы мои предположения оказались верны и вы обратились к частному хирургу, а он диагностировал рак и отправил вас к специалисту, тот проделал все то же самое и послал вас к коллеге на консультацию, и, впав в панику, вы случайно попали ко мне в руки, излечились, потом вернулись к своим врачам, чтобы сообщить о чуде… Знаете, что бы вам сказали? «Спонтанная ремиссия» – вот что вы услышали бы. И не только от врачей, – продолжил он с внезапно обновившейся страстью в голосе, под напором которой она сжалась в кровати. – Коммерческая цель найдется у каждого. Ваш диетолог будет кивать на пророщенную пшеницу и вегетарианские рисовые хлебцы, священник, глядя в небеса, грохнется на колени, генетик сядет на своего излюбленного конька – болезни передаются через поколение – и станет уверять, что у бабушки с дедушкой был схожий случай, просто они не знали.

– Пожалуйста! – заплакала она, но он в ответ лишь повысил голос.

– Вы знаете, кто я? Инженер с двумя дипломами механика и электрика, и еще с юридическим образованием. Если вам хватит ума рассказать о том, что здесь произошло (надеюсь, что это не так, но на всякий случай, я знаю, как себя защитить), меня могут упрятать в тюрьму за медицинскую практику без лицензии. Вы могли бы мне вменить физическое насилие, ведь я всадил вам в руку иглу, и даже похищение, если сможете доказать, что я перенес вас сюда из лаборатории. И всем до черта, что я вылечил вас от рака. Вы же меня не знаете?

– Не знаю. Не знаю даже, как вас зовут.

– А я и не скажу. Ваше имя мне тоже ни к чему.

– Ну… меня…

– Замолчите! Не надо! И знать не хочу. Я заинтересовался вашей опухолью и удовлетворил свой интерес. А теперь хочу, чтобы вы вместе с ней исчезли как можно скорее. Ясно излагаю мысли?

– Позвольте одеться, – с нажимом произнесла она, – и я тут же уйду.

– И никаких нотаций?

– Никаких. – Ее гнев вмиг сменился жалостью. – Я лишь хотела поблагодарить. Такая реакция для вас приемлема?

Его гнев тоже пошел на убыль, он присел на корточки у кровати, чтобы быть на одном уровне, и довольно мягко сказал:

– Все будет хорошо. Хотя через десять дней, когда вам сообщат о «спонтанной ремиссии», благодарность несколько поубавится. А может, это произойдет месяцев через шесть или через год, два, пять, когда из раза в раз анализы будут отрицательные.

За его словами она распознала такую глубокую тоску, что потянулась к руке, которой он держался за край кровати. Он не отпрянул, но и радость от прикосновения не выказал.

– Разве я не могу испытывать благодарность прямо сейчас?

– Это был бы акт веры, – с горечью сказал он, – а в наши дни веры нет, если она вообще когда-нибудь была.

Он встал и пошел к двери.

– Не уходите сегодня ночью, пожалуйста. Уже темно, а дорогу вы не знаете. Увидимся утром.

Когда утром он вернулся, дверь была открыта, кровать заправлена, а простыни, наволочки и полотенца аккуратно сложены на стуле. Девушка ушла.

Он вышел во дворик и стал пристально разглядывать свой бонсай. Раннее солнышко задекорировало золотой глазурью плоскую макушку старого дерева, превратив корявые ветви в изящный рельеф, а грубую поверхность бурых трещин в бархат. Только спутник бонсай (хотя есть еще и владельцы, но они в меньшем почете) в полной мере понимает эту связь. К дереву отношение особенное, личное, потому что это живой организм, а живые организмы меняются, но меняются согласно их собственному желанию, по собственным правилам. Человек смотрит на дерево, в голове рождаются определенные идеи – здесь добавить, здесь продлить, – потом приступает к реализации. А дерево в свою очередь будет делать только то, что может, до последнего сопротивляясь любой попытке пойти против своей природы, или сделать что-то быстрее, чем нужно. Поэтому сформировать бонсай можно лишь путем компромисса и сотрудничества. Человек не может создать бонсай, как и дерево не может стать им самостоятельно. Обязательно нужны оба, и они должны понимать друг друга. Это долгий процесс. Человек помнит свой бонсай, каждую веточку, иголочку, угол каждого сучка, и за тысячу миль от своего дерева, лежа бессонной ночью, когда выдается минутка, он вспоминает ту или иную линию, думает о формировании, он строит свои планы. Проволокой, водой или светом, наклоняя ветки, высаживая сорняки, забирающие воду, или укрывая корни, человек объясняет дереву, чего он хочет. И если делает это хорошо и между ними рождается взаимопонимание, то дерево откликнется, послушается… до определенной степени.

Ведь всегда есть место для гордости, для самостоятельных изменений: отлично, я сделаю, как ты хочешь, но сделаю по-своему. И дерево всегда готово все ясно и логично объяснить, часто (с улыбкой) давая человеку понять, что он мог бы эти изменения обойти, если бы лучше дерево понимал.

Это самая медленная скульптура в мире, и временами возникают сомнения, дереву ли придается форма или человеку…

Так он стоял минут десять, наблюдая, как солнечные лучи золотят верхушку кроны, потом подошел к резному деревянному сундуку и вытащил приличный кусок старой парусины. Отворив окно в атриуме, он укрыл тканью часть корней и земли, другую же предоставил ветру и влаге. Нужно время: месяц или два. Потом, возможно, нужный отросток уловит намек, и неравномерное поступление влаги через слой камбия убедит его продолжить свой путь не вверх, а в сторону. Может, и нет. Тогда потребуются более жесткие меры, придется связывать, обматывать проволокой. Возможно, дерево все-таки захочет расти вверх и будет вести себя столь убедительно, что склонит человека к полноценному и оправдывающему себя диалогу.

– Доброе утро.

– Ох ты ж, черт возьми! – гаркнул он. – Я из-за вас язык прикусил. Думал, вы ушли.

– Ушла. – Она присела в тенек, спиной к стене, лицом к атриуму. – Но задержалась, хотела немного побыть с этим деревом.

– И что?

– Я много думала.

– О чем?

– О вас.

– И сейчас?

– Послушайте, – твердо сказала она. – Я не пойду ничего проверять по врачам. Не хотела уходить, не объяснив этого вам, не убедившись, что вы поверили.

– Давайте зайдем внутрь и поищем какой-нибудь еды.

Она глупо захихикала.

– Не получится. Ноги затекли.

Он, не раздумывая, подхватил ее на руки и понес.

– Вы мне верите? – спросила она, обвив руками плечи, глядя ему в лицо.

Он молча дошел до деревянного сундука, остановился и посмотрел ей в глаза.

– Верю. Не знаю, почему вы приняли такое решение, но очень хочу вам верить.

Он посадил ее на ящик и сделал шаг назад.

– Акт веры, вы сами говорили, – она была очень серьезна. – Нужно испытать его хоть раз в жизни, чтобы больше не повторять таких ужасных слов.

Она с опаской переминалась с ноги на ногу на плиточном полу.

– Ой! Все онемело, теперь покалывает, – ее лицо исказила болезненная гримаса.

– Похоже, вы долго думали.

– Долго. Хотите подробности?

– Естественно.

– Вы сердиты, напуганы.

Ему, похоже, стало приятно.

– Ну, так откройте мне глаза!

– Нет, – тихо произнесла она. – Лучше вы. Я серьезно. Почему вы такой сердитый?

– Неправда.

– Почему вы такой сердитый?

– Говорю вам, я не сердитый. Хотя, – добродушно добавил он, – вы меня и доводите.

– Ну так почему?

Он долго ее разглядывал, во всяком случае, ей так показалось.

– Вы правда хотите узнать?

Она кивнула.