Теодор Старджон – Брак с Медузой (страница 101)
– Зачем ты это сделал?
Она наконец открыла глаза, в которых было столько боли, что для страха просто не оставалось места, затем снова смежила веки и прошептала:
– Ты знаешь, кто я.
– Да.
Она заплакала. Я терпеливо ждал. Когда она перестала плакать, между дюнами уже залегли тени.
– Ты не можешь знать. Никто не знает.
– Об этом все газеты писали.
– А, это…
Глаза медленно открылись. Она изучающе осмотрела мое лицо, плечи, губы, на секунду поймала мой взгляд, потом закусила губу и отвернулась.
– Никто не знает, кто я.
Я ждал, когда она шевельнется или заговорит, и наконец попросил:
– Расскажи мне.
– Кто ты? – спросила она, не оборачиваясь.
– Тот, кто…
– Ну?
– Не могу… может, потом.
Внезапно она села и попыталась прикрыться.
– Где моя одежда?
– Я не видел.
– А, помню… я сняла ее и бросила в песок под дюной, чтобы он засыпал ее навсегда, спрятал, как будто ее никогда не было. Ненавижу песок. Хотела утонуть в нем, но он меня не принял.
– Не смотри на меня! – вдруг закричала она. – Ты не должен на меня смотреть!
И стала беспомощно озираться в поисках укрытия.
– Не могу так. Что же делать? Куда идти?
– Пойдем, – сказал я и помог ей встать, но она вдруг вырвала руку и отвернулась.
– Не прикасайся ко мне. Отойди.
– Иди за мной, – сказал я и пошел вниз, где за изгибом песчаного холма, посеребренного луной, снова начиналось буйство ветра.
Она все-таки двинулась следом, опасливо заглянула за дюну – раз, другой.
– Там? – спросил я.
Она кивнула.
– Не видел.
– Так темно…
Девушка нерешительно шагнула вниз, в зияющую черноту лунных теней. Она двигалась медленно и осторожно, как слепая, и постепенно растворилась в темноте.
Оставшись на свету, я присел на песок.
– Ты слишком близко, – выплюнула она.
Я встал и шагнул назад.
Невидимая в темноте, она выдохнула:
– Не уходи.
Я ждал. Из острых теней выросла ее рука.
– Будь там… рядом, но в темноте. Как будто… просто голос.
Я сел на песок в тени. И она рассказала мне все, а не то, что было в газетах.
Когда это случилось, ей было лет семнадцать. Она гуляла по Центральному парку в Нью-Йорке. Денек выдался на удивление теплый для такой ранней весны, и на черных склонах появилась первая травка, нежно-зеленая, едва заметная, словно иней на камнях после ночных заморозков. Днем выглянуло солнце, и храбрая травка переманила к себе с холодного асфальта и бетона не одну сотню пар ног. Не удержалась от искушения и она. Просыпающаяся почва оказалась удивительно приятной на ощупь, а свежий весенний воздух имел особенный вкус. Ноги перестали чувствовать надетые на них туфли, а тело – пальто.
Только в такой чудесный день коренная горожанка может поднять голову и посмотреть в небо. Так она и поступила. И на какое-то мгновение забыла о своей жизни, где не было ни ароматов, ни тишины, где все было ей не по душе и не по размеру. Ее больше не угнетала четкая упорядоченность зданий за оградой парка, и вдруг стало не важно, что весь мир принадлежит всем этим изображениям на экранах, холеным богиням из стеклянных и стальных башен, да и всегда принадлежал не ей, а кому-то другому.
Подняв голову к небу, девушка вдруг увидела летающее блюдце: прекрасное, золотистое, с тонким матовым налетом, как на созревающих гроздьях винограда. Оно издавало негромкий звук, похожий на аккорд из двух тонов и шелеста ветра в пшеничном поле. Ласточкой взмывало высоко в небо и падало вниз, кружилось и замирало на месте, горя на солнце, словно золотая рыбка. Прелестное, будто живое, однако в его совершенстве угадывались выверенность пропорций и кропотливый труд.
Поначалу она даже не удивилась. Блюдце столь разительно отличалось от всего, что ей приходилось видеть, что могло быть лишь обманом зрения, оптической иллюзией, солнечным бликом от самолета или отблеском сварочной дуги. Но, оглядевшись по сторонам, она вдруг поняла, что другие люди тоже заметили странный предмет. Многие гуляющие остановились, замолчали и уставились в небо. Вокруг нее будто возник купол молчаливого изумления, за пределами которого угадывался астматический шум большого города, гудящего, хрипящего и кашляющего исполина, которому нечем дышать. Она снова подняла голову и только теперь осознала наконец величину и отдаленность странного объекта, вернее, его малость и близость. Блюдце могло поместиться в ее расставленные руки, и до него было всего каких-то полтора фута.
Охваченная внезапным страхом, девушка отпрянула назад и заслонилась руками, но блюдце просто висело в воздухе. Она метнулась в сторону, развернулась, прыгнула вперед и посмотрела, удалось ли отделаться от наваждения. Сначала ничего не увидела, но когда подняла глаза повыше, блюдце снова покачивалось и гудело прямо у нее над головой. Она прикусила язык, чтобы не закричать, и вдруг заметила боковым зрением, что какой-то мужчина, глядя на нее, перекрестился. Ее переполнил восторг. Она подумала: «Это потому, что у меня над головой золотой нимб». До сих пор перед ней никто так не преклонялся, ни разу в жизни. Эта приятная мысль проникла в душу даже сквозь изумление и ужас, чтобы служить утешением в будущие минуты одиночества.
Впрочем, в ту же минуту ею снова овладел панический страх. Она попятилась назад с поднятой головой, словно в каком-то нелепом танце, но почему-то не столкнулась ни с кем из зевак. Обернувшись, с ужасом поняла, что находится в самом центре огромной толпы, которая отступает, тараща глаза и тыча в нее пальцами.
Мягкое гудение изменило тембр, блюдце чуть накренилось и опустилось еще на пару дюймов. Кто-то испуганно вскрикнул, любопытные отхлынули, образовав более широкий круг, в который вливались новые зеваки. А блюдце между тем продолжало гудеть и крениться.
Девушка онемела от страха и рухнула на подкосившиеся колени. И тут блюдце спикировало вниз и зависло у самого лба, словно пытаясь поднять ее с земли. Она выпрямилась и снова попробовала заслониться руками, но они безвольно упали. Пару секунд блюдце удерживало ее в неподвижном состоянии, а потом она вздрогнула, обмякла и шлепнулась на землю, нелепо подвернув под себя ноги. Блюдце рухнуло рядом, прокатилось по кругу на ребре и остановилось. Тусклое, неподвижное, холодное, оно казалось мертвым.
Она лежала, словно в тумане, и смотрела в подернутую серой дымкой голубизну весеннего неба. До слуха доносились далекие свистки. И чьи-то запоздалые крики. Какой-то глупый голос твердил прямо у нее над головой: «Воздуху, дайте ей воздуху!», но толпа смыкалась еще теснее.
Потом небо заслонила внушительная фигура, затянутая в синий мундир с медными пуговицами, державшая на изготовку дешевый клеенчатый блокнот.
– Спокойно… что случилось… все в сторону…
По толпе кругами расходились варианты объяснений:
– Эта штука сбила ее с ног.
– Ее сшиб какой-то парень.
– Швырнул прямо на землю.
– Какой-то тип толкнул ее изо всех сил, и она упала.
– Прямо среди бела дня, у всех на глазах, этот хулиган…
– Даже днем в парке проходу не дают!
Эмоции в таких случаях всегда важнее правды, поэтому факты постепенно искажались до полной неузнаваемости. Скоро в круг протолкался еще один крепкий малый, тоже с блокнотом, в котором на ходу переправлял «красивую» брюнетку на «привлекательную», потому что женщина, фигурирующая в качестве жертвы в вечернем выпуске новостей, просто обязана быть привлекательной.
Медная бляха и багровое лицо склонились ниже.
– Ты как, сестренка? Сильно пострадала?
И по толпе эхом пронеслось: сильно пострадала, очень сильно пострадала, избита до потери сознания, жестоко искалечена…
Появился еще кто-то, в бежевом габардиновом пальто, с раздвоенным подбородком, решительный и целеустремленный.
– Гм, летающая тарелка? О’кей, сержант, принимаю командование на себя.
– А кто ты, черт возьми, такой, чтобы здесь командовать?