Теодор Шумовский – Свет с Востока (страница 76)
Последние месяцы сижу над подготовкой нового издания книжки о рукописях, с которым меня начинают торопить. Добавить решил только два новых цикла: «Арабские писатели и русский арабист» и «Тени предков». В каждом по три рассказика (содержание их – Рейхани, Теймур и Нуайме в первом, Рейске, Гиргас, Сальхани во втором; самые названия, конечно, мудренее******). Думаю прочитать их на заседании Кабинета восьмого декабря. Рукопись просят привезти в Москву к 15-му; не знаю, успею ли со всякой требуемой расклейкой экземпляра. В напечатанных частях меняю только отдельные фразы и добавляю мелочи.
Стараюсь устраивать систематически одну субботу заседания Кафедры, другую – Кабинета. Народ в общем ходит, но с докладами приходится отдуваться главным образом мне. Мои младшие коллеги как-то тяжелы на подъем. Винников тоже все хворает и часто чувствует себя неважно. Беляев и перегружен и по природе своей пунктатор. Энергичны и инициативны сотрудники Кабинета Заходер******* и докторант Ковалевский, но первый живет в Москве, второй – в Харькове и для общей деятельности здесь бесполезны. Полностью по арабистике представлены у нас в этом году первый и второй курсы; есть старательные, но обнаружатся ли какие-либо «таланты», пока не видно. Две студентки бывшего пятого курса все никак не могут добиться восстановления и сидят в провинции.
Вот вам общий отчет. Будьте же здравы и старайтесь продержаться.
Дорогой Теодор Адамович,
по получении Вашего письма от 31 января мы со Струве направили писание на имя Филиппова. Если результаты его будут таковы же, как предшествующих, будем искать каких-либо дальнейших путей в Москве. Не удосужился я ответить на это Ваше письмо, как получил Ваше поздравительное послание от 4 марта. Вы правы, и память на даты у вас хорошая: по официальным данным, я появился на свет 4 марта по старому, 16-го – по новому стилю. Правы Вы и в том отношении, что избран я в Академию 9 ноября 1921 года, был когда-то по старшинству избрания 42-м, а ныне состою 2-м, ибо старше меня (на год) один Иоффе*. Всякие даты я люблю и чужие юбилеи тоже, но своих терпеть не могу, о чем прошу всех всегда помнить; такова уж моя идиосинкразия. Главным образом я горжусь тем, что родился в 1300-м году хиджры, а значит, при желании, мог бы стать если не «наби», то, во всяком случае, «мутанабби», которые обыкновенно появляются в последнем или первом году века**.
…Ассоциация арабистов, которой Вы интересуетесь, не собирается, хотя теоретически и не закрыта. Ее заменяют расширенные заседания Кабинета, которые стараемся собирать регулярно. Винников одержим идеей в следующем году созвать всесоюзную сессию по примеру 1935 и 1937 годов. Я отношусь к этому сдержанно по различным соображениям и энтузиазма пока не испытываю. Кстати, есть ли у Вас «Труды» второй сессии арабистов?
Позавчера хоронили на Шуваловском кладбище Н. В. Юшманова, умершего 2 апреля. Доконали его астма и эмфизема легких, особенно усилившиеся после эвакуации и пребывания в Алма-Ате, горный климат которой вообще плох для «сердечников». Последние полгода он ясно сходил на нет, совсем не мог выходить из дому и вел только очень мало занятий с двумя студентами. Так у нас с уходом Виленчика и Юшманова арабская лингвистика опять пришла в первобытное состояние, как до революции. Остался один Церетели***, но он далеко, в Тифлисе.
Я по обычаю страдаю от обилия всяких мелких и чужих дел, которые приходится заканчивать. Словарь Баранова – хвала Аллаху – завершился. Надо допечатать большой «шамилевский» текст, оставшийся после Барабанова****; выплыл когда-то отредактированный мною по поручению Президиума Академии сборник посмертных, не напечатанных докладов и лекций Ольденбурга***** по культуре Индии, который надо опять просмотреть, так как теперь захотели его печатать, и т. д. и т. д. В результате мои «географы»****** стоят, как и многое другое. Начинаю думать, как бы выйти в отставку, но, к сожалению, и отставка от таких работ избавить не может… Получил несколько новых книжек Таха Хусейна и Махмуда Теймура*******, которые и почитываю меланхолично. Беляев сам несколько поправился, но жена его сильно хворает, и это создает соответствующее настроение. Вернулась в университет на четвертый курс студентка Фотиева, которую Вы, вероятно, уже не знавали, старается. Будьте здоровы.
Дорогой Теодор Адамович,
получил Ваше письмо из Боровичей от 10 февраля и радуюсь, что Ваша работа (…) двинулась (…) Думаю, что работа над переводами специального содержания будет Вам полезна, и с интересом со временем их просмотрю. Быстрота будет зависеть от «аккумуляции» всяких деловых обстоятельств, которыми я никак не научусь управлять. Винников несколько поторапливает меня с просмотром русских работ, а я как-то не умею торопиться, тем более что всегда выплывают новые и новые технические вопросы, с которыми я справляюсь тоже плохо.
Со вторника начал университетские и кабинетские занятия… Стремлюсь постепенно сокращать свои многоразличные «организационные» обязанности и вчера подал заявление об освобождении меня от функций члена редакции университетского журнала. Подумываю и о дальнейшем, в частности, о сокращении преподавания с осени, ибо вижу, что мой «отпуск» этого года не дал никаких эффективных результатов. Получил многажды выписывавшийся мною «Фестшрифт»* американца (вернее, шотландца) Макдональда**, изданный еще в 1933 году, но почему-то не приходивший до сих пор. Есть интересные вещи.
Просмотрелдиссертацию Петровой*** о японском флоте и вижу, что Вам будет полезно использовать ее библиографию работ о морской терминологии…
Дорогой Теодор Адамович,
получил Ваше письмо несколько дней тому назад и радуюсь, что Вы, в меру боровичских возможностей, преуспеваете в трудах. Благодарю Вас за приветствие ко дню рождения, которое я обыкновенно отмечаю только мыслями о датах: я уже на пять лет пережил барона*, а теперь на год – своего отца и Медникова**, впереди на несколько лет остается только Шмидт… Последнюю неделю усиленно читаю подготовленную В. А. Миханковой работу – издание переписки Розена и Марра. Очень много интересного, но и очень много требующего большой кропотливости. Хотелось бы, чтобы эта работа – очень добросовестная и основательная – положила начало вообще опубликованию аналогичных сохранившихся переписок. В Рукописном отделе [Института Востоковедения] Русудана Орбели*** предполагает заняться архивной описью его (В. Р. Розена. –
Вскоре после Вашего отъезда прислали мне для санкции из Геогр[афического] Общ[ества] Вашу статью, обратив мое внимание на «пролегомена»***** и некоторые другие места. Не скажу, чтобы это мне было приятно, так как в свое время я Вам об этом говорил, но по непонятному мне упорству все осталось в прежнем виде. Пришлось мне все это изъять с объяснением, что окончательной редакции я не видал. Это же касается и оставшихся почти неизменными рассуждений о «картах Кыблы», равно как упоминания карт «Насири-Хосрова», которых ни в одной рукописи его не существует, а иллюстрации взяты Бертельсом****** из классиков предшествующего времени. Боюсь, что таким упорством Вы можете повредить своей репутации, да попутно причинить и мне неприятности различных объяснений перед лицами, для которых не всегда происхождение таких недоразумений понятно. Вчера получил из отдела кадров Академии предложение представить «развернутые» отзывы касательно Старковой, Ковалевского, Писаревского и Вас. Последнего не понимаю: с одной стороны, можно человека не утверждать (в аспирантуре. –