Теодор Шумовский – Свет с Востока (страница 69)

Игнатий Юлианович подобрал целую папку выписок и ссылок для использования в прилагаемом комментарии. Академик состоял в переписке со всеми крупнейшими арабистами своего времени и прекрасно ориентировался в востоковедной литературе. Его выписки, относящиеся к исследованиям Корана в западных источниках, а также отдельные мусульманские толкования говорят о его широкой эрудиции в вопросах коранистики. Тем не менее, к сожалению, эти выписки не привели к обобщениям, черновик не стал полноценным комментарием. Его трудно использовать даже специалистам в области Корана.

Сверка перевода И. Ю. Крачковского с арабским подлинником выявила 505 случаев неверного перевода отдельных стихов, 184 случая прямого нарушения смысла. С точки зрения стилистики – 108 случаев употребления неологизмов и 33 случая – провинциализмов. Передача библейских имен арабскими, а не русскими эквивалентами (Муса, Харун, Ибрахим и др. – вместо Моисей, Аарон, Авраам) разрушает историческую связь Корана с другими религиозными памятниками Востока, изолирует текст этого памятника от привычного для русскоязычного читателя культурного контекста. Понимание текста также затрудняется арабизацией русского текста, то есть транслитерацией арабских слов русскими буквами при отсутствии перевода. Многочисленны случаи буквализма.

Причина перечисленных недочетов естественна для черновика любой научной работы. Однако из-за отсутствия редакции они стали предметом гласности. Сам академик Крачковский никогда не согласился бы на публикацию перевода и комментариев в этой форме. К сожалению, то, что представлено читателям как перевод и комментарий академика, в действительности так и осталось черновиком и подбором выписок. Налицо неосуществленный замысел великого ученого.

Мне, как ученику Игнатия Юлиановича, чрезвычайно больно смотреть на перевод, опубликованный под его именем. Моя критика, в основном, относится не к моему учителю, а к лицам, которые, не утруждая себя сверкой с арабским подлинником по правилам историко-филологической науки, пренебрегли научной истиной и честью покойного ученого (перевод был опубликован посмертно). Вместе с тем трудно отделаться от сомнения в достаточной научной квалификации поздних подготовителей издания. Все это тем более печально, что Коран – не рядовая повесть, а единственное в своем роде произведение, исследование которого связано с особой научной и политической ответственностью. Освященный именем Крачковского, но опубликованный без его согласия перевод получил широкое распространение в России. В силу ряда обстоятельств, будучи задуман как перевод научный, он стал восприниматься как перевод литературный.

Мое личное принципиальное несогласие с академиком сводится к описанным мной ранее особенностям чисто научного подхода, к представлению о том, что словарная, то есть формальная точность, буквализм лежат в основе адекватного перевода. Пословность воспроизведения арабского оригинала еще более спорна в случае рифмованной прозы, которой изложен Коран. Один из крупнейших русских переводчиков М. Л. Лозинский сравнил подобную задачу с квадратурой круга.

Предлагаемый мною перевод выполнен с учетом возможностей и ограничений трех основных подходов – религиозного, художественного и научного. Я также учитывал традицию русских и западных переводов. Вместе с тем данный перевод не основан ни на одном из них, являясь независимой интерпретацией.

Моей исходной предпосылкой было стремление к передаче смысла, а не буквы оригинала, сохранению близости к тексту и его структуры как религиозного, литературного и исторического памятника. В основе перевода лежит критический анализ, во многом схожий с европейской востоковедной традицией. С художественной точки зрения, это перевод поэтический, ибо, по моему мнению, именно стихотворная форма наиболее точно передает оригинал, изложенный в виде рифмованной прозы.

В интерпретации текста я исходил из первоисточника, самого Корана, а не более поздних комментариев. Я также отказался от написания отдельного комментария к Корану, за исключением небольшого свода примечаний: я стремился сделать текст понятным без специального толкования. Вместе с тем я старался сохранить традиционную трактовку многих мест, ибо они стали неотъемлемой частью Корана. Остановлюсь лишь на трех фундаментальных понятиях, которые я интерпретирую отлично от общепринятого перевода. Это понятия «ислам», «Коран» и «сура».

«Ислам» традиционно переводится как «покорность». С моей точки зрения, это поздняя трактовка. Представляется, что в своем первичном значении понятие «ислам» можно передать исходя из его грамматической формы. Согласно грамматике арабского языка «ислам» является так называемым именем действия четвертой породы, восходит к корню со значением «быть цельным, быть безопасным» и связан с понятием «мир». Таким образом, «ислам» – это «исцеление», «создание цельной личности, цельного мировоззрения».

«Коран» традиционно переводится существительным «Чтение» или, точнее, «Читание». Имя Священной Книги возводится к первому слову 96-й (хронологически первой) суры: «читай во имя Бога, Владыки твоего…», где соответствующее икра бисмираббика арабского подлинника и привело к появлению наименования ал-куран, Коран (икра – повелительное наклонение, куран – именное образование от одного и того же корня КР').

Но где помещаются письмена, которые должно читать? Перед очами пророка Мухаммада – это умозрительные таблицы (альвах), которые Бог раскрыл ему через архангела Гавриила. Такое объяснение понятно и естественно, ведь мыслителя называют «вдохновленный свыше».

Было ли в Аравии седьмого века развитое понятие чтения? Иначе говоря, вызывалось ли оно житейской необходимостью? Что могли читать арабы той поры? «Ну, как же, например, в мекканском храме находились муаллаки – семь лучших доисламских поэм…» А не придуманы ли они позже, в пору всемирных арабских завоеваний, когда нужно было внушить покоренным народам представление о древности аравийской культуры?.. Мог ли существовать в родоплеменном обществе сравнительно низкого уровня сам глагол «читать» в том высоком смысле, которым пронизаны слова великой Книги ислама?

Любопытно, что специальный словарь к упомянутым «доисламским» поэмам и Корану приводит под корнем КР', о котором идет речь, в качестве значения не «читать», а нечто совсем другое.

Сказанное приводит к мысли, что в основе имени «Коран» лежит почти совпадающий арабский корень КРЙ, который, судя по значению своего производного «карйа» – «город», значил «строить». Соответствия можно видеть в тюркском кур(мак) – «строить», персидском кар(дан) – «делать», хинди крити – «труд», крийа – «дело, работа». Если принять эту мысль, «Коран» следует перевести как «Стена, Преграда» в том смысле, что изложенные в Святой Книге откровения мусульманского вероучения кладут непроходимую грань между веками доисламского Невежества (ал-джахилийа) и временем Знания (ал-якын) о существовании Единственного Бога.

Вдумаемся – неторопливо, пристально – еще раз. «Коран» – Стена, воздвигнутая, чтобы прочно отгородить время Незнания о существовании Единого Бога от времени знания о Нем, когда пришло Исцеление (ал-ислам), поставить исторический предел первому и дать исходную точку для движения второму. Старому веку нет хода в новый – перед ним стена. И новому веку нет возврата к старине – стена за спиной повелевает ему идти только вперед. Устная при жизни Мухаммада, закрепленная письмом в краткий час правления его прямых последователей, священная Книга-преграда отбрасывает покушения на еще слабое государство ислама со стороны детей века Незнания, разоблачая их неправедную жизнь; приверженцев учения об исцелении она учит новым правилам общественного и личного поведения. В таком случае данная стена и является той «непереступимой преградой» (барзах) меж двумя морями, горьким и сладостным, о которой говорится в суре 25 мусульманской святыни. У слова барзах есть и другое значение: промежуток между смертью и воскрешением человека для Страшного Суда.

В свете сказанного первичное значение слова сура (глава Корана) – «ряд в каменной стене» – уже не «повисает в воздухе», как сейчас, а логически оправдано. Камни этого ряда – отдельные стихи, представляющие собой откровения, знамения Божьего всемогущества, Закон для верующих, мощное оружие побивания грешных жертв сатаны. С таким пониманием смысла имени «Коран» согласуются и многозначительный образ горького и сладостного морей, разделенных непроницаемой преградой (барзах в суре 25), и то обстоятельство, что Аравии поры Мухаммада были известны предания о народах гога и магога, отгороженных от обитаемого мира мощной глухой стеной.

Несмотря на то что подходы к Корану можно разделить на религиозный, художественный и научный, противопоставление между религией, искусством и наукой в их глубинном смысле представляется весьма относительным. Все они – поиск истины определенным, но не единственным способом. Различия между ними – в форме поиска, а не в конечной цели – соприкосновении с истиной.

Тем, кто считает стихи Корана плодом претенциозного сочинительства Мухаммада и позднейших правок, следует задуматься о самой природе человеческого творчества. Ни один художник в широком смысле этого слова – поэт, живописец, музыкант, ваятель, зодчий – не созидает вне вдохновения, делающего его произведение вечным. Когда свершение не одухотворено, а вымучено или же бездумно слеплено, оно представляет собой ремесленную поделку, умирающую одновременно со своим изготовителем либо раньше.