Теодор Шумовский – Свет с Востока (страница 61)
– Профессор Маруашвили? – бросился я к нему.
– Да. Вы – диссертант? Очень рад. – Он крепко пожал мне руку. – Волнуетесь?
– Я боялся, что вы не приедете. Путь из Тбилиси велик, и потом – вдруг обстоятельства…
– Но я же дал слово грузина, что приеду! – сказал профессор Маруашвили, смеясь. – Разве можно его нарушать? – Он удобно уселся в кресле, достал из кармана пачку сигарет и протянул мне:
– Что написано?
Я наклонился и прочитал по-грузински: «Даиси». Леван Иосифович – так звали профессора – серьезно посмотрел на меня и заметил:
– Диссертация у вас хорошая, но только сейчас я убедился, что вы – востоковед.
У этой шутки был глубокий смысл.
Учебная программа университета не может и не ставит своей целью подготовить ученого. Почему не может? Потому что для осуществления столь великой задачи пятилетний срок слишком ничтожен: ученый должен учиться всю свою жизнь. Почему хотя бы в отношении избранных единиц программа не ставит своею целью образовать ученых? Потому что – не говоря уже о том, что государство не может позволить себе иметь корпус «вечных студентов», – учить на ученого невозможно, он образует себя сам, трудясь в лаборатории жизни и никогда не ставя себе конечного рубежа. Он не ищет специальной темы своих занятий, работа над которой даст начало его медлительному, неровному, но необратимому творческому созреванию; такая тема сама находит его, годами носящего в себе интерес ко всему, что лежит за горизонтами программы, мечтающего о совершенстве, готового ради этого отказаться от многих легких и скоротечных радостей. Он не предается томительным размышлениям о том, стоит ли ему читать того или другого восточного автора, а решает, что к восточным авторам в своем активе он должен прибавить и античных, оказавших столь значительное влияние на культуру Востока, – не говоря уже о Шекспире, Данте, Монтене и Лессинге, Кальдероне и Толстом. Наконец, он не задумывается над тем, какой язык «учить», чтобы «сдать минимум»: ему всегда, до конца его дней, нужен максимум, нужны языки и языки… Можно, конечно, и не вступать на этот путь, полный вечного напряжения, требующий жертв; никто не осудит человека, пожелавшего предпочесть учебную программу научной, рассматривающего свои университетские знания и навыки не как фундамент, а как готовое здание, в котором можно благополучно жить. Но такие люди навсегда остаются более или менее искусными ремесленниками, тогда как учеными становятся лишь художники науки.
Для чего же специалисту в определенной, пусть даже более или менее широкой области требуются «языки и языки», их удовлетворительное знание? Ученый-негуманитар ответит: «Так интересно же, ведь каждый язык – это целый мир». Филолог добавит к этому по крайней мере четыре обстоятельства. Первое – все познается в сравнении. С тех давних пор, когда человеческие племена стали общаться друг с другом через оружие или на мирной ниве обмена грубыми либо утонченными ценностями, питающими тело и дух («Krieg, Handel und Piraterie dreieinig sind, sind nicht zu trennen»,[29] говорится в «Фаусте»), языки стали взаимопроникать, каждый из них подвергался влияниям и, в меру прогрессивности отраженных в нем явлений, влиял сам. Теперь, на исходе второго тысячелетия новой эры, уже имеется достаточно материала, чтобы оценить всемирный ряд языков, прошедших сквозь эволюционное созревание и революционные взрывы, – или, по крайней мере, значительную часть этого ряда – и критически поверить картину данного языка картиной других, уберегая его в нашем представлении от гордыни или уничижения, проясняя его истинное лицо. Второе обстоятельство: если, допустим, сравнить арабский и грузинский языки (как и ряд других пар), это даст и представление о среде, в которую попали арабы при завоевании Кавказа. Какая из культур была выше? Было ли изменение исторических судеб данной страны прогрессивным явлением или, наоборот, оно отбросило ее на столетия назад? Третье: ассоциации. «Постойте, постойте, да ведь сходная грамматическая конструкция, сходный литературный сюжет есть в другом языке, а именно в…» И не важно, что там это оформлено по-другому, ведь содержание то же! Ученый, помнящий о том, что человек един, неустанно ищущий параллелей в «неспециальных» для него сферах, часто находящий их там, где меньше всего ожидал найти, обогащает свое исследование, он делает его полнокровными и вечно свежим, будящим все новые и новые мысли, он делает его поучительным. Наконец, четвертое: все взаимосвязано, в частности – все культуры Востока зримыми или пока не совсем проясненными нитями связаны между собой. Они влияли друг на друга, и это позволяет расшифровывать элементы одной культуры при помощи элементов другой. Но для выполнения столь ответственной задачи ориенталисту необходимо иметь удовлетворительное представление о разных языках Азии, Африки и Океании.
Особую роль играет языкознание в восстановлении исторической истины, ибо, в отличие от исторических хроник, язык невозможно фальсифицировать: любой автор в первую очередь человек, который имеет определенное мировоззрение, отражающее систему представлений своего времени, он может выдавать свои убеждения за факты. Кроме того, летопись неизбежно интерпретируется нами исходя из сегодняшнего дня. В результате историческая истина всегда очень относительна. Ее большей объективности способствует филология. Слова, грамматика, существуют по своим собственным законам. Влияние на них индивидуальной человеческой воли минимально.
Вместе с тем необходимо помнить, что язык также является созданием человека: язык, как и сам человек, не рационален в своей основе и развитии, поэтому к нему неприменимы критерии научной строгости, которые используются в естественных науках. Дешифровка всегда идет на ощупь, результаты этимологии всегда относительны. Почему существуют различные языки? Как соотносятся понятие и звучание, мысль и символ? Наконец, что есть «слово»? Язык глубоко загадочен: мы не имеем определенных ответов ни на один из основных вопросов языкознания.
Языки, филология всегда были моей страстью, моим окном в мир. Впервые с серьезным языкознанием я столкнулся только на студенческой скамье. Помню, как стоял в набитой битком второй аудитории филологического факультета на лекции академика Марра в 1934 году; я с воодушевлением слушал… и ничего не понял. Яфетическая теория, которую создал Марр, пыталась установить связь между грамматическим строем языков и эволюцией человеческого мышления; со временем она стала марксисткой догмой, которая затем была отвергнута на идеологических основаниях, ей так никогда и не была дана продуманная научная оценка.
Помню наши нескончаемые споры с моим другом и содельцем Левой Гумилевым о смысле истории, о том, почему народы появляются и пропадают. Лева никогда не любил филологию, отдавая предпочтение историческим источникам. Я всегда относился к его выводам с некоторой осторожностью – они представлялись мне скорее религиозно-философскими, чем строго говоря научными, даже принимая во внимание условность гуманитарного знания.
Наконец, вспоминаются мои собственные востоковедные штудии: университет, а потом в тюрьмах и лагерях – встречи с людьми разных национальностей, изучение языков не в их хрестоматийной, а в живой форме, и, конечно, работа над рукописями Ахмада ибн Маджида: перекрестный анализ на основе примерно двадцати различных языков, как восточных, так и западных, позволил прочитать и прокомментировать тексты, которые считались не подлежащими дешифровке. В процессе этой работы мне зачастую приходилось отходить от представлений, сложившихся в традиционном языкознании, индоевропеистике: отношения между языками гораздо более сложны, и то, что представляется логичным исходя из – по мировым масштабам – сравнительно небольшой группы европейских языков, не является универсальным. Восточные языки попирают многие устоявшиеся схемы, в первую очередь филологические, а затем и исторические.
В 80-е годы я наконец смог сосредоточить внимание на
Русский язык не оказал существенного влияния на другие языки мира; но русский язык привлекает пристальное внимание филологии как поле, на котором сошлись и причудливо развились влияния самых различных восточных и западных языков. Россия – самая обширная в мире и самая многосторонняя область сочетаний и взаимодействий востока и запада.
Для русской речи наиболее ранними словообразующими пластами являются два восточных: тюркский, иранский. Традиционное языкознание рассматривает тюркское влияние как явление в значительной степени позднее – в момент татаро-монгольского ига, а иранское как исключительно раннее, относящееся к индоевропейскому прародителю – «субстрату», как и другие европейские языки. Однако мой анализ словаря русского языка привел меня к противоположным выводам.