Теодор Шумовский – Свет с Востока (страница 58)
«Государственный служащий» (так именовал каждого сотрудника секретарь нашего института) может уйти на пенсию. Ученый – никогда. Он продолжает жить вечно, даже после своей телесной смерти. Ибо его мысли служат человечеству. Творящая душа ученого рождает в столетиях все новые мысли и от этого он не стареет, а облекается постоянной молодостью.
«Если Вы не сможете убедить Ваших коллег…» – наступал на меня директор института. Оставаться здесь было невыносимо для меня. 25 октября 1979 года я простился со своим рабочим столом и ушел. Стук, стук, шаги свели меня на первый этаж, вывели на Дворцовую набережную и через Мошков переулок к Мойке. Дальше, дальше, прочь.
Барков и Пушкин
Отныне я был свободен от обязанности участвовать в ученых заседаниях. Кроме того, я более не был стеснен академической план-картой, где мне указывалось, чем я должен заниматься и сколько авторских листов я должен произвести. Это позволило мне значительно расширить круг моих исследований. Меня все больше влекли общие вопросы истории, языкознания и культуры, где я надеялся прийти к новым выводам на основе моих предыдущих, более специальных, исследований, а также общих жизненных размышлений последних нескольких десятков лет. Как и раньше, я с головой уходил в работу, но иногда горечь не отпускала: что будет дальше, кому нужна моя борьба, мои работы? Куда идет Россия? В эти минуты я невольно обращался к поэзии. Поэзия – в стихах, других искусствах и самой прозе – облагораживает нас. Она прививает нашим сердцам искренность и сострадание, великодушие и скромность, терпение и признательность, мечту и любовь к прекрасному – все то, без чего мы не были бы людьми. Академическое воспитание учит наукам, строго разложенному по ячейкам областей знания опыту предков. Это мир формальной логики, апофеозом которой является римское: «Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир».
Можно изучить много наук и не постичь их. Постижение дано лишь тем, кому открылся внутренний смысл человеческих знаний, их поэзия. Такие уже не смогут оставаться учеными ремесленниками, они станут художниками науки. Можно написать сотни блестящих страниц, свидетельствующих о большой осведомленности автора в существе и литературе предмета. Но блеск его книги будет мертвым, если, написанная одним лишь холодным, трезвым умом, без участия слушающего мир сердца, она никого не взволнует, а станет достоянием справочных отделов ведомственных библиотек.
Сердце – обитель поэзии, вместилище мук и страстей ученого. Поэзия – крылья науки. Без них самому утонченному шедевру научной мысли не войти в душу народа, а ведь идея становится силой лишь тогда, когда через сердце овладевает умами. В этом разница между образованностью и воспитанностью.
Наше знание напоминает сцену с направленными на нее одиночными лучами прожекторов: пятна света, полумрак, тьма. Одни явления, даты, люди удостаиваются исключительного внимания: о них говорят и пишут, выискивая мельчайшие подробности; о других вспоминают случайно, о третьих – никогда. Но ведь все взаимосвязано, и в истории, как и на сцене, нельзя понять одно, не видя другого.
Меня всегда особенно интересовал Пушкин: его «Подражания Корану», наконец, его знаменитое высказывание о том, что «мавры внушили европейской поэзии исступление и страстность любви», представляют большой интерес для востоковеда, однако меня Пушкин волновал в первую очередь на эмоциональном уровне. Эта изящность стиха, чувство и интеллект… Чем больше я читал его стихов, тем больше он меня интересовал как человек. Пушкин велик, но мы живем в ореоле его святости, идолопоклонства, которое унижает поэта. Каким был Пушкин в действительности, насколько верна его хрестоматийная личность? Как выживал он в условиях России? Был ли он действительно «почти революционером»? Кто был его непосредственным предшественником в литературном искусстве?
Неожиданным образом исследование этих вопросов привело меня к Баркову, стихи которого я слышал несколько десятилетий назад в лагере. Тогда я не еще знал, что Барков был любимым учеником Ломоносова, не подозревал, что именно легкий ямб Баркова подорвал тяжеловесность елизаветинской эпохи и тем самым подготовил почву для Пушкина. Более того, я не осознавал всего символического трагизма жизни этих поэтов, не подозревал насколько современными являются их дилеммы.
6 марта 1757 года синод подал императрице Елизавете жалобу на Ломоносова. Ученого обвиняли в том, что им написаны «два пашквиля» против бороды – неотъемлемой принадлежности лиц духовного звания; по другим сведениям, речь шла о сатирическом стихотворении «Гимн бороде», распространившемся в рукописи по Петербургу. Ломоносов не был наказан. Но другой академик – В. К. Тредиаковский – разразился громовыми виршами «Переодетая борода или [г]имн пьяной голове», где осмеивал слабость Ломоносова к вину и заявлял, что тех, кто предает поруганию святые предметы всеобщего уважения, «дельно сжигать в струбах». Ответное стихотворение приписывали Сумарокову, но стиль указывает на авторство Баркова:
«Едва ли найдется в истории литературы пример такого полного падения, нравственного и литературного, какое представляет И. С. Барков, один из даровитейших современников Ломоносова. Ни Альфред де Мюссе, ни Эдгар По не могут идти в сравнение с ним. Его напечатанные произведения нисколько не похожи на произведения подобного рода от Марциала до Маркиза де Мазада (= де Сада). В них нет ни эротически возбуждающих образов, ни закоренелой цинической безнравственности, занятой системами разврата и теориями сладострастия. В них нет ни художественных, ни философских претензий. Это просто кабацкое сквернословие, оплетенное в стихи: сквернословие для сквернословия. Это хвастовство цинизма своей грязью».[27]
Этим наиболее известен Барков, но было и другое.
«
1. Сего Апреля 24 дня приходил ко мне из Александровской Семинарии ученик Иван Барков [!] и объявил, что он во время учиненного мною и г-дином Профессором Брауном екзамена в Семинарии не был и что весьма желает быть сотрудником при Академии наук, и для того просил меня, чтоб я его екзаменовал.
2. И по его желанию говорил я с ним по латине и задавал переводить с латинского на российский язык, из чего я усмотрел, что он имеет острое понятие и латинский язык столько знает, что он профессорские лекции разуметь может. При екзамене сказан был от учителей больным.
3. При том объявил он, что учится в школе Пиитике и что он попов сын, от роду 16 лет, а от вступления в Семинарию пятый год, и в стихарь не посвящен. И ежели Канцелярия Академии наук заблагорассудит его с протчими семинаристами в Академию потребовать, то я уповаю, что он в науках от других отменить себя может.
Иван Семенович Барков родился в 1732 году и с ранних лет обнаружил большую тягу к знаниям. В 1748 году, шестнадцати лет, Барков убегает из Петербургской Александро-Невской семинарии к Ломоносову и блестяще сдает ему и другому академику – Брауну – испытание на латинском языке, после чего зачисляется в академический университет. Здесь юноша учился лучше всех, неистощимая жажда новых и новых знаний вела его от успеха к успеху. Уволенный из университета за «пьянство и буянство» и определенный в наборщики академических изданий, любознательный молодой человек продолжал уже частным образом заниматься у профессоров. Природные способности позволили Баркову затем, пройдя должность переписчика при академической канцелярии, стать переводчиком Академии наук. На этом посту им выполнен ряд важных работ, среди которых первое место занимает стихотворный перевод басен Эзопа-Федра. Здесь каждый образец светится блеском чистого русского слова, изяществом и свободой слога. Часть басен в переводах Баркова легла в основу знаменитых произведений Крылова, но славе последних не было позволено распространиться на первоисточник.
Барков во многом напоминает римского Катулла, который ввел непосредственность и чувство в римскую поэзию, закоснелую в тяжеловесности греческой традиции. Сочный язык Баркова, искрящийся чистым блеском простонародной речи, противостоит громоздкому и тусклому словообращению в одах и тягучих нравоучениях своего века.
Так начинается знаменитый «Лука» Баркова, строки которого далеко перешагнули пределы Петербурга и восемнадцатого века. Тем же легким, стремительным ямбом написан «Евгений Онегин». Известно, что Пушкин весьма увлекался Барковым еще в лицее. Возможно, это увлечение оказало на Пушкина влияние гораздо более глубокое, чем принято считать…
О древнегреческой поэтессе, которая вместе с поэтом Алкеем и музыкантом Терпандром навеки прославила остров Лесбос, Вересаев писал: «Сафо бросилась в море с Левкадской скалы – вот что знает о ней средний читатель, и только». В преставлении такого «среднего читателя» Барков – пьяница и развратник, создатель непристойных стихов. В действительности «непотребство» Баркова – стихийный протест умного и ранимого человека против серой с позолотой жизни елизаветинско-екатерининской России.