Теодор Шумовский – Свет с Востока (страница 35)
– Спасибо, Игнатий Юлианович.
В углу первой страницы «Арабской картографии» чей-то синий карандаш вывел слова «не печатать». Может быть, они принадлежали Мочанову? Был такой сумрачный бледный человек, одиноко сидевший в дальней институтской комнате. Под его надзором шли в печать или отвергались все работы востоковедов, даже академиков, он проверял их неблагонадежность. Ко мне этот «бдила», как его втихомолку называли, в 1937 году очень «цеплялся» из-за того, что я не поместил в своей статье ни одного высказывания товарища Сталина о средневековой арабской картографии. Мочанов, где вы сейчас, в 1946 году? Опять, небось, надзираете за кем-то, Я зачеркнул красным карандашом мертвенную синюю надпись и проставил: «Печатать!» Через год «Картография» вышла в свет, это была моя первая печатная работа.
25 октября 1946 года, вооружась картами и чертежами, я защитил свой диплом; государственная комиссия отметила исследование высшей оценкой. Когда испытание окончилось и все собрались покинуть огромную аудиторию, внезапно слетел и вдребезги разбился висевший над одинокой лампочкой запыленный колпак из мутного толстого стекла. Тонкая же лампочка осталась невредимой и, уже не скрытая колпаком, засияла ярко и остро.
– Ты видишь? – возбужденно сказал мне Лева Гумилев, присутствовавший на защите. – Грубый темный колпак, висевший на твоей жизни, рассыпался в прах, и теперь ты засиял!
Что было ему ответить?
– Я не мистик. Но, вообще говоря, любопытное совпадение.
25 октября окончен университет, 26-го я заговорил в Институте востоковедения об академической аспирантуре.
– Принесите заявление, – ответили мне, – приложите отзывы о вашем, так сказать, научном лице. Заполненная анкета, автобиография, фотокарточки – само собой. Все аспирантские экзамены сдать до 15 ноября, иначе вопрос рассматриваться не будет. Запомнили или вам записать?
– Спасибо, упомню так.
Дальше, дальше – озираясь, ежась, надевая на лицо выражение беспечности, скуки, даже тупости. Не только на улице, но и в институте – здесь есть и осведомители, и просто косо глядящие на постоянного посетителя читального зала.
31 октября сдан первый аспирантский экзамен – испытание по-иностранному языку, английскому.
11 ноября утром сдана история философии. Вечером – испытание по арабистике, основной специальности. В комиссии – директор Института востоковедения, академик Струве, заведующий Арабским кабинетом академик Крачковский, доктор наук Винников, кандидат наук Беляев. Последнему поручено проверить мои знания по всем разделам арабистики, и он старается, гоняет меня до темноты в глазах, залезая в несусветные дебри. Остальные слушают, изредка задают свои вопросы. Начался третий час экзамена. Беляев готов спрашивать до утра.
– Я думаю, хватит, – мягко говорит Василий Васильевич Струве. После совещания комиссии выставляет «отлично». Я выхожу в коридор.
– Что они с тобой делали? – бросается ко мне Лева Гумилев, ожидавший окончания экзаменационного суда. – Ты бледен, как…
– Все в порядке, Лева. Пошли на улицу. Через несколько дней я был зачислен в аспирантуру…. И вдруг охватила усталость. Что это – разрядка после напряжения, когда весь был туго натянут?
Назавтра после зачисления и поздравлений я медленно шел в сумерках из института по Менделеевской линии, направляясь туда, где я надеялся получить ночлег. Вышел к Неве, пошел берегом. Речной ли воздух освежил, тогдашняя ли тишина, стлавшаяся по набережной, стала вживаться в сердце – оно отозвалось, вялые в течение всего вечера мысли начали крепнуть, строиться ряд за рядом.
Это действительно усталость. Все-таки – аспирант Академии наук. И кое-кому и кое-чему нужен. Остальное наладится.
Не «наладится», а надо наладить. Добиться справедливости, она должна быть.
Во второй половине ноября я уехал в Москву.
«
Глубокоуважаемый Николай Михайлович, академики В. В. Струве и И. Ю. Крачковский обратились ко мне с просьбой возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о снятии судимости с научного работника-арабиста Шумовского Теодора Адамовича и о разрешении ему проживать в г. Ленинграде, где находится Институт востоковедения.
Т. А. Шумовский, будучи еще студентом Ленинградского университета, написал ряд самостоятельных работ по арабистике. В феврале 1938 года он был арестован НКВД и осужден на 5 лет (ст. 58, 10–11). После освобождения в январе 1944 года он работал в том же лагере по вольному найму. В 1946 году по ходатайству Института востоковедения Т. А. Шумовский был освобожден от работы в лагере и приехал в Ленинград, где он, несмотря на 8-летний перерыв в научной работе, прекрасно сдал вступительные экзамены в аспирантуру Института востоковедения Академии наук СССР. Учитывая острую нужду в научных работниках-арабистах, кадры которых за время войны очень уменьшились, прошу о снятии судимости с гр. Шумовского Т. А. и разрешении ему проживать и вести научную работу в Ленинграде.
Известие об этом письме придало мне новые силы, укрепило в намерении неотступно добиваться справедливости. Я стал разыскивать загадочное Особое совещание при НКВД, решение которого, вынесенное в 1939 году и все не отмененное, сделало меня бесправным человеком. Поиски вокруг печально знаменитой «Лубянки» ни к чему не привели: чудовище пряталось в неведомых щелях. После этого заявление о пересмотре дела было отнесено в ЦК ВКП(б). Наконец, я написал об этом же Сталину, сдав письмо в будочку у западной стены Кремля. Что еще можно было сделать? Жизнь еще не успела тогда, в 1946 году, достаточно просветить меня на этот счет. Осудивший в своих мыслях Сталина в самом начале его восхождения, я, тем не менее, продолжал юношески верить в возможность проблесков человечности внутри созданного им государственного строя. По этой причине пребывание мое в Москве задерживалось, каждый новый день, думалось мне, может принести отрадную перемену в моей беспокойной судьбе. Но это становилось опасно, ответа все не было и не было, и как-то вечером взяв свой портфель (больше у меня ничего не было) я вышел из дома моих гостеприимных хозяев, перебрался к Ленинградскому вокзалу и в эту же ночь отправился в город Боровичи Новгородской области.
В этом старом русском городе на берегах Меты, удаленном от Москвы и Ленинграда куда больше, как на роковые сто километров, я решил войти в гостиницу. Взяли паспорт, предоставили даже отдельный номер. А назавтра:
– Вас не прописывают, зайдите по этому адресу. Адрес на бумажке привел в милицию.
– Напишите заявление о прописке, зайдите с ним по этому адресу.
Новая запись на бумажке указала мне путь в Боровичский городской отдел государственной безопасности. Так бы и сказали, к чему таинственное «зайдите по адресу»? Теперь все понятно, ведь ГБ – начало и конец всему. Лейтенант Павлов тщательно просмотрел паспорт.
– Здесь вам можно.
Сделал на моем заявлении разрешительную надпись, и все пришло в должный порядок.
А время летело, вот уже новый 1947 год. Нужно было выполнять расписание аспирантских занятий, мною же составленное, подписанное Крачковским и утвержденное Институтом востоковедения. Но так как стипендия все еще не была назначена, мне следовало позаботиться о средствах к существованию. Пришлось безотлагательно съездить в Ленинград, где институт заключил со мной договор на перевод ряда арабистических статей с иностранных языков на русский. Это могло дать определенный заработок.
Вернувшись в Боровичн с подлинниками статей, я принялся за работу. Для этого пришлось подыскать постоянное жилье, 7 января 1947 года его удалось найти в доме Анны Федоровны Фоминой, гардеробщицы городской больницы. Новая моя хозяйка была простой русской женщиной, бесхитростной и участливой. По временам ее речь сверкала народным остроумием. Правда, иногда приходилось улыбаться забавному столкновению слов. Анна Федоровна гордилась своей «старшенькой» дочерью Ниной, жившей в Риге (младшая, Тамара, находилась при матери и работала кочегаром), и приговаривала: «Нина-то моя рецепты хорошо по-латыни пишет, чай, давно уже между латышами живет». В новообретенном обиталище было спокойнее, чем в гостинице. Я взялся за переводы, мечтая скорее добраться до работы над диссертацией.
«Боровичи, 10 февраля 1947.
Дорогой Игнатий Юлианович!
Перевод Ваших четырех статей из «Энциклопедии ислама» и автобиографии М. Нуайме выполнен. Завтра начну сверку немецкого и русского текстов «Исторического романа» и «Арабской литературы в Америке», за этим последует перевод Ваших работ для других томов.
Холод здесь такой, что работаю в шинели, она выручает и ночью. Дело движется довольно быстро: за переводы я засел только 6 февраля. До этого неделю был в Москве, где ничего особенного не выходил. Сказали только, что Отделение литературы и языка Академии наук во главе с И. И. Мещаниновым утвердило меня в аспирантах. Но стипендии, о которой я хлопотал, не дали, так как еще нет утверждения в Президиуме, последний же может это сделать лишь после снятия судимости. Дело мое пересматривается третий месяц, видимо, это растянется надолго.