Теодор Шумовский – Арабы и море (страница 37)

Вопросов много, и по мере продвижения науки в глубь сохранившейся документации число их будет расти. Но уже сейчас несомненно, что Ахмад ибя Маджид, творчество которого в сегодняшнем понимании представляет высший этап развития арабской навигационной мысли, — это не экзотический самородок, а законное дитя истории своего народа. Его опыт принадлежит не ему одному, но всем предшествующим столетиям арабской морской деятельности, выводы которой он обогатил личной практикой; его славу делит с ним лоцманский род, из которого он происходит, его родина, откуда древние обитатели Аравии еще в эпоху Вавилона «прорубили окно» в Индийский океан.

Ахмад ибн Маджид — лишь наиболее яркая звезда из целого созвездия арабских мореходов, которое угасло с приходом в южные моря турецких и португальских завоевателей. Быть может, мы никогда не узнаем о предшественниках великого лоцмана больше, нежели сказал он о них сам, — важно, что они были и заслужили столь авторитетное упоминание; быть может, фонд науки навсегда ограничится тем сравнительно небольшим рукописным наследием, которым он располагает сейчас — одной «Книги польз» достаточно не только для того, чтобы увековечить имя ее автора в истории, но и для того, чтобы видеть за ней ряд смежных образцов, с большим или меньшим успехом отразивших достижения арабского мореведения.

Таким образом, Ахмад ибн Маджид, имя которого так часто упоминается на страницах этой книги, пользуется повышенным вниманием не только и не столько как индивидуальный автор, предмет филологической критики сам по себе. Основное значение этой личности состоит в том, что его деятельность, раскрываемая методами филологии, показывает, каких вершин достигло арабское мореходное мышление в своем эволюционном развитии и, следовательно, сколь высок был уровень родившей это мышление практики и сколь глубоки ее корни; отсюда возникает необходимость значительной переоценки вклада арабов в историю мировой культуры, и здесь «чистая» филология вплотную смыкается с «чистой» историей.

«Книга польз в рассуждении основ и правил морской науки» Ахмада ибн Маджида глубиной и разносторонностью своего содержания ярко показывает древнее происхождение, широкий размах и высокий технический уровень арабской навигации XV века, подтверждая выводы исследований Новейшего времени, слагавшиеся порой, когда речь шла о других этапах, и без влияния этого памятника. Понимание «Книги польз» достигается, однако, после многолетней филигранной работы над текстом, который даже арабисту, если он работает в другой области, представляется в виде сплошного серого пятна. Но вот отрывок из этого текста, который требует сравнительно небольшой филологической обработки и в то же время дает предельно четкое представление об-уровне развития арабской навигации перед появлением на Востоке европейцев. Это вторая из двенадцати польз, или глав, морской энциклопедии Ахмада ибн Маджида, повествующая об обязанностях капитана дальнего плавания. Арабы называли такое лицо муаллим «наставник», имея в виду, что он должен наставлять талиба «искателя», то есть всякого, кто «ищет морской науки».

«Вторая польза.

Искатель, ведай, что у мореплаванья принадлежности многи, и уразумей их. А из них первое — познанье стоянок[79] да гнезд, оборотов да расстояний, звездных глав да мер, примет суши, поселения Солнца и Луны, ветров с их отметами да отмет моря, снастей корабля, того, в чем нуждаются, того, что ему вредит и что приносит пользу, того, к чему вынуждаемы при плавании на нем. Должно тебе сведать звездные всходилища да ровности, посадку при измерении да сего построенность, места востекания да истеченья звезд, сих долготу с широтою, дальность и теченье, коли будет какой ни то искусный наставник; а надлежит, чтобы он знал все брега, их причалы и признаки, како ил, трава, змеи, рыбы, зимородки, ветры, мена вод, прилив и отлив, моря на всяком его пути, совершенствовал всю снасть, пекся в рассужденьи укрепления судна, сего снастей да корабельщиков, не нагружал его противно обычаю, не всходил на корабль, коли там ему не повинуются, а ни на корабль без готовности, ни при худой отмете, остерегался опасностей в таком, как прибор да люд [корабельный] и другое. Еще наставнику должно, распознавал бы терпеливость от медлительности и различал бы меж поспешностию да подвижностию, будущи умельцем-знатоком в вещах, полным решимости, щедро взысканным отвагой, мягким во слове, справедливым, не утесняющим одного ради другова, выполняющим послушание своему господину, боящимся ради Бога — да возвысится Он! — не принуждающим купцов к должному, опричь как к чему-нибудь, на что пало слово, либо же что привлечено обычаем; многотерпеливым, деятельным, выносливым, приятным среди людей, не добивающимся того, что не годится ему, просвещенным, разумным. А коли нет, несть он наставник, в согласии с образцом..»[80]

Эпилог

Они лежат передо мной, бесценные листы древних рукописей, уже тронутые дыханием беспощадного времени. Я вглядываюсь то в изящную нанизь, то в мятущуюся скоропись много раз прочитанных строк, донесших сквозь века блеск чужого, давно угасшего ума, запечатлевших живое движение руки человека шестнадцатого столетия. Часовые веков, они устояли в бурном вихре событий человеческой истории, пережив и тех, кто мнил себя бессмертными вершителями ее судеб. В эти минуты безмолвно склоняешь голову перед памятью не только создателя изучаемого труда и переписчика, сохранившего его мысль для потомков, но и первых ценителей и хранителей рукописи, бережно передававших ее из рук в руки, как знак эстафеты, говорящий о величии прошлой культуры народа. Должно быть, не всегда и не каждому было легко хранить ради будущего эти сокровища духа; насущные заботы настоящего не раз властно требовали нераздельного внимания к ним, и если все-таки рукописи дошли до нас, значит, среди множества обыденных дел люди заботились и о творениях, осиротевших по кончине человека, который выносил их в себе, чтобы подарить миру.

Часовые веков, свидетели прошлого! Их напрасно считают бесстрастными, эти пожелтевшие листы, и не молчаливы эти строки, стремительно текущие со страницы на страницу в русле реки повествования. Ничего они не дают читающему их «по обязанности», но перед тем, кто ради них забывает все, они раскрываются в первозданном обаянии. Не сразу, далеко не сразу приходит этот успех: трудное счастье исследователя оплачивается высшим напряжением умственных и телесных сил, за сладостными мгновениями триумфа стоят вереницы дней и ночей будничной кропотливой работы; тонкая, филигранная отделка готового исследования чеканится годами изнурительного труда. Но тягости, запечатленные в памяти, уходят из нее, когда ученого посещает светлая радость свершения, когда ему удается вернуть дар живой речи давно безмолвным свидетелям былого и пополнить кладовую человеческих знаний новыми самоцветами.

Книга приблизилась к своей грани, и моя беседа с читателем прерывается. Работа над этими страницами много дала мне самому: я посмотрел на труд моих старших коллег и свой собственный как бы со стороны, а это всегда полезно, но, к сожалению, не всегда делается. С грустью пришлось еще раз убедиться в том, что совершено меньше, нежели этого требуют количество доступных памятников и современный уровень науки, но вместе с тем было отрадно, встретившись с дорогими памяти деятелями прошлого, снова убедиться в том, что эти самоотверженные люди отдали все для того, чтобы как можно шире раздвинуть пределы человеческого знания в избранной ими области.

Как мне кажется, эти страницы нельзя назвать повествованием холодного ума. Вслед за своим учителем Игнатием Юлиановичем Крачковским я старался в полный голос рассказать о своей области науки. Избрав ее своей специальностью на заре жизни, я и в зрелые годы не раскаиваюсь в своем выборе, хотя эта привязанность нередко обходилась мне дорого. Вот почему если я скажу, что на этих страницах рядом с умом от моего имени говорило сердце, то буду надеяться, что читатель не усмотрит в этих словах ложного пафоса. Я старался передать дорогие для меня мысли и чувства, и, если, прочтя предлагаемую повесть, другое сердце хоть ненадолго разделит их со мной, можно будет считать, что она писалась не напрасно.

Что читать об истории арабского мореплавания

(Основная литература)

Бартольд В. В., Коран и море, — «Записки Восточного отделения Русского археологического общества», XXVI, 1925.

Васильев А. А., Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время аморийской династии (820–867), СПб., 1900.

Васильев А. А., Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время македонской династии (867–958), СПб., 1902.

Крачковский И. Ю., Арабские географы и путешественники, — «Известия Государственного географического общества Союза ССР», т. LXIX, 1937. вып. 5.

Крачковский И. Ю., Из истории торговых связей халифата в X в., — «Ученые записки ЛГУ», 1952, № 1128, серия востоковедческих наук, вып. III.

Крачковский И. Ю., Морская география в XV–XV/ в в. у арабов и турок, — Избранные сочинения, т. IV, М.—Л., 1957.

Крачковский И. Ю., Над арабскими рукописями. Листки воспоминаний о книгах и людях, — Избранные сочинения, т. I, М.—Л., 1955.