Теодор Шумовский – Арабы и море (страница 36)

С чем же еще приходилось иметь дело арабскому муаллиму «наставнику», правившему судном? В пути посредством лота производились промеры глубин в саженях. При этом зоркий, наметанный глаз опытного лоцмана умел определять изменение рельефа морского дна по перемене цвета воды от «белого» на мелководье до «зеленого» в глубоководных районах и обратно. Все расхождения с лоцией фиксировались, создавая накапливавшийся материал для новых руководств. Руководящая документация лоцмана состояла, во-первых, из лоции, где были перечислены расстояния в трехчасовках морского пути до всех обычно посещавшихся портов; здесь же указывалось количество «пальцев» от горизонта до определенной звезды и саженей глубины по фарватеру в той или иной местности. Во-вторых, лоцман пользовался морской картой; вычерченная по градусной сетке, она сильно отличалась от уродливых карт «сухопутных» географов, карт, составивших так называемый «Атлас ислама» и изготовленных при помощи линейки и циркуля. Данные арабских лоций и лоцманских карт, с одной стороны, легли в основу всей португальской морской картографии XVI века, посвященной Индийскому океану, а с другой — послужили источником турецкой морской энциклопедии 1554 года, созданной на дальнем гузератском берегу малоазийским поэтом-адмиралом Челеби. Близость суши дополнительно определялась на основании многочисленных признаков, знание которых составляло предмет целой науки «признаковедения». Еще древние греки, а также сингалезы и арабы определяли приближение берега по полету птиц. Позднейшая практика добавила к числу признаков приближающейся земли выпадение дождя, появление пресноводных рыб и плавающих веток. «Видите, — говорит Синдбад своим спутникам, — птицы кружатся там, вдали, над водою? Их гнезда, наверное, где-нибудь близко. Ведь птицы не улетают далеко от своих птенцов».

Настоящая таблица воспроизводит во внутреннем круге схему арабской розы ветров, а во внешнем — европейское отождествление. Ниже следует перевод арабских названий, помещаемый после указателя направления и градусного склонения.

I. С (север) — полюс Высокопоставленной (=α М.Медведицы).

II. С ¼ СВ (С 11° В) — восход Двух Тельцов (=β, γ М.Медведицы).

III. С — СВ (С 22° В) — восход Катафалка (= α, β, γ, δ, ε, ζ, η Б. Медведицы).

IV. СВ ¼ С (С 34° В) — восход Верблюдицы (=α, β, γ, δ, ε Кассиопеи).

V. СВ (С 45° В) — восход Щеголя (=а Возничего).

VI. СВ 74 В (С 56° В) — восход Падающего Орла (—а Лиры).

VII. В — СВ (С 67° В) — восход Опоры-Копьеносца (—а Волопаса).

VIII. В ¼ СВ (С 79° В) — восход Люстры (==Плеяд).

IX. В (восток) — восход Летящего Орла (==а Орла).

X. В ¼ ЮВ (Ю 79° В) — восход Пестрой Овцы (=Близнецов).

XI. В — ЮВ (Ю 67° В) — восход Стрелы (=а Б. Пса).

XII. ЮВ ¼ В (Ю 56° В) — восход Венца (=β, δ, π Скорпиона).

XIII. ЮВ (Ю 45° В) — восход Скорпиона (=а Скорпиона).

XIV. ЮВ ¼ Ю (Ю 34° В) — восход Двух Ослов (=], δ Рака).

XV. Ю — ЮВ (Ю 22° В) — восход Лужка (=-а Киля).

XVI. Ю ¼ ЮВ (Ю 11° В) — восход Ноши (=а Эридана).

XVII. Ю (юг) — полюс Лужка.

XVIII. Ю ¼ ЮЗ (Ю 11° 3) — закат Ноши.

XIX. Ю — ЮЗ (Ю 22° 3) — закат Лужка.

XX. ЮЗ ¼ Ю (Ю 34° 3) — закат Двух Ослов.

XXI. ЮЗ (Ю 45° 3) — закат Скорпиона.

XXII. ЮЗ ¼ 3 (Ю 56° 3) — закат Венца.

XXIII. 3 — ЮЗ (Ю 67° 3) — закат Стрелы.

XXIV. 3 ¼ ЮЗ (Ю 79° 3) — закат Пестрой Овцы.

XXV. 3 (запад) — закат Летящего Орла.

XXVI. 3 ¼ СЗ (С 79° 3) — закат Люстры.

XXVII. 3 — СЗ (С 67° 3) — закат Опоры-Копьеносца.

XXVIII. СЗ ¼ 3 (С 56° 3) — закат Падающего Орла.

XXIX. СЗ (С 45° 3) — закат Щеголя.

XXX. СЗ ¼ С (С 34° 3) — закат Верблюдицы.

XXXI. С — СЗ (С 22° 3) — закат Катафалка.

XXXII. С ¼ СЗ (С 11° 3) — закат Двух Тельцов.

Подходы к портам ночью освещались сигнальными огнями с маяков. Первый в мире маяк, высотой около 90 метров, был построен Александром Македонским в Александрии. Арабы сохранили Александрийский маяк и построили ряд новых. Как маяки использовались и минареты мечетей, стоявших на берегу. Минарет и маяк обозначаются по-арабски одним и тем же словом, и корень «огонь», от которого оно происходит, ясно показывает значение башен при храмах для судоходства.

Для защиты от мелей и пиратов строились плавучие маяки. Путешественник XI века Насир-и Хусрау, описывая один из них, говорит, что такой маяк представляет «четыре больших бревна дерева садж (тик), соединенных наподобие стенобитной машины. Расположены они четырехугольником: основание у него широкое, а верх узкий. Высота его над водой — сорок гезов (30 метров). Сверху наложено черепицы и камней. Все это прикрыто досками наподобие крыши, а сверху поставлены четыре арки, где должен находиться сторож. Служит он для двух целей: во-первых, в этом месте (Персидский залив у впадения общего русла Тигра и Евфрата) есть движущиеся пески и море там неглубоко, так что, если туда зайдет большое судно, оно может сесть на мель. По ночам там зажигают светильник в стеклянном колпаке, чтобы ветер не мог задуть его, а люди видели издалека свет и остерегались, ибо в таком месте никто не может спастись. Во-вторых, он служит для определения стран света, а также для того чтобы предостерегать от пиратов, чтобы корабельщики, узнав об их близости, могли повернуть в сторону». Но, уйдя от одной опасности, мореходы подчас были настигаемы другой: корабли встречались с гигантскими хищными рыбами, которые вышибали корабельное днище. Их отпугивали звоном колоколов или барабанным боем. О таких рыбах рассказывает еще греческий писатель II века нашей эры Арриан, описывая плавание воинов Александра Македонского под командованием Неарха от устья Инда к Евфрату. Каким же громадным запасом знаний и хладнокровия должен был обладать кормчий средневекового судна! В средиземноморских флотах арабов для капитана существовали термины раис и амир. От первого произошло испанское arraez с двойным значением «капитан» или «хозяин судна», а второй в сочетании со словам бахр «море» создал из формы амирал (-бахр), буквально «повелитель моря», европейские аmiral, ammiraglio, адмирал.

Список европейских заимствований из арабского морского словаря дополняют такие распространенные слова, как португальское bandel от бандар «порт»; итальянские darsena и arsenale «верфь», испанские darsena «внутренняя гавань» и arsenal «адмиралтейство», русское арсенал, произошедшие от дар ас-санаа «верфь»; наконец, французское mousson, английское monsoon, русское муссон от мавсим «отмета».

Примеры, приведенные в этой главе, почти всегда неожиданные для неспециалиста и затрагивающие, по существу, все области морской жизни, подтверждают на данных языка выдающуюся роль арабов в истории мировой навигации, а с другой стороны, снова и снова возвращают к мысли о том, насколько эта роль оказалась позабытой на Западе. Значение этого перехода понятий и соответствующих терминов с Востока в Европу не умаляется от того, что в ряде случаев арабский морской словарь, еще с византийской поры, испытал обратное влияние росшей культуры европейского судоходства; ибо за этим переходом, если не сводить его к прихотливой игре звуков в словесных видоизменениях, видятся стойкие фигуры сынов Аравии, доплывавших на своих хрупких судах до рубежей известного тогда мира.

Bom piloto mouro guzarate [78]

По смерти моей грядет час некий и некие люди узнают стать для каждого из нас порознь.

Столетие за столетием показали, на какую давнюю традицию опирается искусство мореплавания у арабов, сколь широким был еще на заре новой эры географический размах арабских «хожений за море», до какой степени высок был технический уровень судовождения на кораблях, ведомых сынами знойных аравийских пустынь. Морская деятельность предстала как закономерное слагаемое арабской культуры, по-новому объясняющее ряд ее давно известных явлений. Важнейшие из литературных памятников этой деятельности, обнаруженные в XX столетии, хотя они и уступают количественно образцам традиционной документации, красноречиво свидетельствуют об односторонности понимания арабов как сухопутной нации, которое веками складывалось в европейской науке не без влияния положения Гегеля и Эдуарда Мейера о западной исключительности. Европе не следует забывать о том, сколь многим она обязана Азии и Африке, стоявшим у колыбели ее культуры; она должна в полной мере учитывать добываемые в россыпях забытых рукописей факты истории и языка, говорящие о крупном арабском вкладе в сокровищницу всемирной навигации.

Эти факты, множась в обиходе науки, получают все более зрелое истолкование и образуют систему новой области арабистики, которой посвящена эта книга. Многое ли нам известно в этой области? Уже много — и еще мало. Много настолько, что составилась целая книга, причем она перечисляет лишь основные вехи, излагает общие положения, не вдаваясь в детали, которые могли бы показаться широкому читателю обременительными; такие специальные работы, как исследование трех лоций Ахмада ибн Маджида по ленинградскому унику, превышают объем этой книги почти в полтора раза, а критическое издание морской энциклопедии этого же автора превосходит ее в пять раз.

Но каждое новое исследование ставит не только частные, а и общие вопросы, ряд которых пока остается без ответа. Все ли произведения Ахмада ибн Маджида до нас дошли? Был ли он одинок в своем блистательном величии непревзойденного знатока южных морей или его завидную славу должны по праву делить с ним другие лица? Сколько их и кто они? А Сулайман ал-Махри, рукописи которого лежат в поле зрения науки неизученными уже третье столетие, — не внесли ли его монументальные прозаические трактагы большую лепту, нежели краткие стихотворные лоции его старшего современника? Какие факты исторической географии Индийского океана запечатлены в недошедшем до нас путеводителе «трех львов моря» — Мухаммада ибн Шазана, Сахла ибн Абана и Лайса ибн Кахлана, имена которых бережно передал нам «четвертый лев» — Ахмад ибн Маджид? Где сочинения плеяды квалифицированных моряков, упоминаемых «Книгой польз», и не оставили ли путевых записок многочисленные информаторы автора «Чудес Индии» Бузурга ибн Шахрияра? Все ли имена и произведения названы?