Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 36)

Молодой американский офицер с двумя звездочками на погонах раскрыл папку, на которой черной тушью аккуратно было выведено: «Квятковский Михаил».

– Вы поляк? – спросил офицер на хорошем немецком языке. – Были угнаны из Варшавы в Германию?

– Да, – ответил Михаил. – Работал сначала на шахте в Руре, потом бежал в Бельгию.

Он умышленно коверкал слова, старался произносить их с польским акцентом.

– Не валяйте дурака, – неожиданно и очень спокойно, как-то даже скучно сказал американец, отодвигая папку в сторону. – Документы у вас превосходные, – продолжал он, закурив ароматную сигарету «Кэмел». – Только вы не Квятковский и не поляк. Ваша фамилия Ружевич, вы унтерштурмфюрер СС из команды Дирливангера. Как разыскиваемый военный преступник и советский гражданин подлежите немедленной выдаче властям СССР.

Михаил оцепенел… Меж тем американец кивнул головой на телефонный аппарат и закончил:

– В Бельгии превосходные дороги. До советской миссии не более часа езды…

Намек был прозрачен и ясен.

«Выдал меня таки этот урка», – с тоской подумал Михаил. Запираться было бесполезно.

– Что я должен сделать, чтобы меня не передали Советам?

– Решение вашей судьбы в мою компетенцию не входит. Мне поручено лишь довести до вашего сведения, что нам о вас известно достаточно много.

– Я согласен на любые условия!

– Доложу командованию. Пока идите и ждите вызова. Не вздумайте покинуть лагерь.

Ружевич и не помышлял об этом. К чему? Он уже понял, что американцы его не выдадут.

Вызвали Михаила через неделю. Кроме уже знакомого ему офицера в кабинете сидел за столом мужчина лет пятидесяти, в хорошо сшитом гражданском костюме.

– Здравствуйте, Ружевич, – сказал он на почти чистом русском языке и первым протянул руку для рукопожатия. – Садитесь. Меня зовут Эдвард Стаффер. Я представляю организацию, которую впредь можете называть просто «Служба».

– Понимаю, мистер Стаффер.

Их беседа длилась без перерыва (правда, сержант приносил кофе и бутерброды) три часа. Похожа она, впрочем, была скорее на допрос. Кончилась встреча тем, что Михаил заполнил анкету и дал подписку о сотрудничестве с Управлением стратегических служб США – как называлась в те годы американская разведка, предшественник нынешнего ЦРУ. Тогда же было решено, что, поскольку документы Михаила превосходны, фамилия и легенда «Квятковского» остаются за ним на неопределенное время как базовые.

На следующий день Ружевича-Квятковского отвезли на машине в Брюссель и поселили в отдельном номере недорогой гостиницы. В течение двух недель по восемь – десять часов он проводил на конспиративной квартире, где под руководством инструктора, назвавшего себя Гербертом и прекрасно говорившего по-русски, познавал азы шпионажа.

На последнем занятии присутствовал Стаффер.

Сидел рядом с Гербертом, не произнеся ни слова, потягивал пиво и курил. Судя по всему, он остался доволен тем, что видел и слышал.

– Итак, мы включаем вас в негласный штат сотрудников. Ваша легенда открывает хорошие возможности. Внесем в нее лишь некоторые уточнения. Например, вы участвовали в Сопротивлении в Польше. На родину не вернулись, потому что не согласны с новым коммунистическим правительством страны.

– Чем я буду заниматься? – спросил Михаил.

– Более приятным делом, чем у Дирливангера, – ответил Стаффер, давая понять, чтобы Квятковский с самого начала знал свое место. – Будете учиться. Мы направим вас в Бреден. Знаете такой город?

– Да.

– Там прекрасный, очень известный в Европе технологический институт. Поступите на факультет, близкий по профилю к тому, на котором вы учились в Минске.

– Надо сдавать экзамены? – забеспокоился Михаил. – А то я все забыл.

– Понимаю, труды ваши на войне не способствовали закреплению знаний по металловедению, – снова чувствительно приложил его американец. – Но можете не беспокоиться. Экзаменов не будет, в институт вы уже зачислены.

…Прошли годы. Квятковский был способный человек. Он закончил институт в первой десятке. Потом работал в солидных фирмах. Заслужил репутацию неплохого специалиста. Через двадцать лет снова вернулся в Бреден – уже в качестве руководителя лаборатории и профессора. И все это время был шпионом и вербовщиком агентуры с узкой специализацией в области науки и техники. Семьей, так уж вышло, не обзавелся. Потому, наверное, и обрадовался искренне, когда случайно, из советского журнала узнал, что в Минске живет его родная сестра. На встречу с ней он пошел по собственной инициативе, без ведома начальства.

Марков вернулся в Москву. Никаких новых данных в пользу или против Егорова он в Белоруссии не нашел. Но окончательно утвердился в мысли, что в любом случае – в склонении к невозвращению, шантажу или похищению ученого – имел прямое отношение Ружевич-Квятковский.

За время отсутствия майора его сослуживцы установили, что никаких особых накоплений у Егорова не было. Своего автомобиля не имел, дачи тоже. Библиотека хорошая, но без раритетов. Все свои валютные гонорары расходовал на приобретение зарубежной технической литературы и книг по искусству. Остаток от предыдущей командировки на Запад – восемь английских фунтов стерлингов. Он их взял с собой в Бреден, о чем свидетельствовала сданная в Шереметьевскую таможню квитанция. Деньги несерьезные – два раза сходить в кино.

Ожидала возвращения Маркова еще одна бумага – запись последнего радиоинтервью Егорова. Быстро пробежал текст – в основном повторение заявленного ранее. Но – стоп! Нечто новое и снова «мелкое», совершенно нелогичное. Егоров вспомнил почему-то разговор с Бобровым в Москве на футбольном матче. Якобы ленинградец тогда разоткровенничался, поделился своими карьерными планами. Был сильно пьян…

Что-то не так. Наверняка замаскированный намек на нечто важное, понятное только Боброву. Вроде Виталия-Валентина. Марков немедленно позвонил в Ленинград. Профессор был еще дома и сам поднял трубку.

– Валентин Михайлович, здравствуйте, это Марков из Москвы.

– Здравствуйте, Андрей Ильич. Слушаю вас…

– Ваш друг снова выступил с заявлением и снова вспомнил вас.

– Интересно и, должно быть, важно?

– Это я и хочу установить. Извините, Валентин Михайлович, за бестактный вопрос: какие у вас отношения с алкоголем?

Ответом был искренний хохот.

– Андрей Ильич, хотите верьте, хотите нет, но за всю жизнь я не выпил даже рюмки шампанского. Не из принципа, просто я физиологически не переношу алкоголь. Знаете, меня мутит, даже когда зубной врач ваткой в спирте десну протирает. Что, опять Сашка чего наговорил?

– Точно…

– Это специально… О том, что я трезвенник, знают решительно все сослуживцы и друзья. Сколько шуток и розыгрышей на этой почве было – не счесть.

– Значит, эту очередную нелепицу он придумал с той же целью – чтобы не верили всему остальному, что публикуется от его имени.

– Не сомневаюсь.

Марков тоже не сомневался, но должен был проверить каждую, даже мелкую деталь. У него был еще один вопрос.

– Валентин Михайлович, вы в последнее время бывали с ним на футболе?

– Да, в начале лета. Я был в командировке, и мы пошли на матч «Торпедо» – «Арарат», знаете, такой уютный стадиончик у метро «Автозаводская».

– Знаю, конечно… А вы помните, о чем разговаривали тогда?

– Ну, о важных делах мы в таких местах не разговариваем. Подождите-подождите! Был один разговор, имеющий отношение… Ну конечно же! По дороге на стадион Саша купил в киоске газеты, которые домой не выписывает, в том числе «Советский спорт». Там была статья о том, как на Олимпийских играх, кажется, в Канаде пытались силой задержать нашего пловца, а может, прыгуна в воду – точно не помню… Но парню удалось вырваться, добраться до консульства. В общем, домой он вернулся.

Марков был взволнован. Это же прямое указание на то, что Егоров похищен и ждет помощи, однозначное, даже не намек. Он поблагодарил Боброва и кинулся едва не бегом в служебную библиотеку. Нашел в подшивке «Советского спорта» отчет о матче «Торпедо» – «Арарат» и с трепетом – а вдруг! – раскрыл номер за предыдущий день, когда проходила игра. Облегченно вздохнул… На предпоследней полосе действительно был рассказ советского олимпийца о его мытарствах за рубежом, провокациях, наконец, о применении к нему физического насилия.

Марков попросил сотрудницу библиотеки срочно изготовить для него ксерокопию газетной полосы. Вкупе с записанным разговором она становилась одним из вещественных доказательств по делу.

Над составлением справки Марков работал весь оставшийся день. Фактически на данном этапе расследование было завершено по крайней мере до открытия новых обстоятельств. Рассчитывать на таковые в СССР сейчас не приходилось. Майор аргументированно изложил свое заключение, из коего следовало, что гражданин Советского Союза Егоров Александр Иванович, находясь в служебной зарубежной командировке, был там насильственно, возможно, с применением психотропных средств, задержан.

Егоров сумел использовать средства массовой западной информации, чтобы дать знать об этом советским властям. Активную, хотя и не проясненную до конца роль в задержании Егорова сыграл изменник, военный преступник Михаил Ружевич, известный на Западе как профессор Майкл (Михаил) Квятковский.

В справку Марков включил предложения о возможных мероприятиях по освобождению Егорова и возвращению его на Родину.