Теодор Гладков – Невозвращенец (страница 34)

Однажды Михаилу случилось ознакомиться со списком арестованных жен командиров Красной армии.

«А где же Татьяна Ковальчук? – подумал он. – Муж у нее летчик-лейтенант, служит под Москвой. Татьяна приехала в начале июня погостить к родителям. Надо разобраться…»

Татьяну Ружевич знал хорошо – она была старше его на два года и жила на соседней улице. Видел он ее в последний раз накануне вступления немцев в город – значит, эвакуироваться не смогла. Михаил вспомнил, что проверку в том районе проводил Степан Смолянин с двумя полицаями, но не местными, а из села. Тогда ему все стало ясно: Степан учился с Татьяной в одном классе и был влюблен в нее чуть не с детства. Об этом знала вся школа.

Утром Михаил доложил о своем подозрении Шмоневскому. В тот же день Татьяна была задержана. Ни ее, ни Смолянина Ружевич больше никогда не видел. Шмоневский же проникся к нему еще большим доверием и в октябре рекомендовал в только что образованную националистическую организацию «Белорусская народная самопомощь». В нее вошли также Станислав Будович и Андрей Конколь, ставшие теперь приятелями Михаила. Вечерами они частенько собирались на квартире Шмоневского, играли в карты, пили самогон и, если удавалось достать, шнапс. Иногда к ним присоединялись немцы. Один из них – оберштурмфюрер CС Альфред Вернер возглавлял команду по борьбе с подпольщиками и партизанами.

Ружевич был человек наблюдательный. Постепенно у него создалось впечатление, что этот поджарый аккуратный немец, с редкими, зачесанными на косой пробор волосами, все время присматривается к нему, следит за каждой фразой – благо хорошо знал русский язык и понимал, естественно, белорусский.

Однажды, встретив Ружевича на улице, Вернер пригласил его зайти к нему вечером домой. Михаила приглашение скорее насторожило, чем обрадовало. Вернера, при всей его вежливости и обходительности, полицаи боялись как огня – недавно по его приказу были повешены два члена «Самопомощи» по подозрению в связи с подпольем. Приглашение было сделано как бы между прочим, но Ружевич не сомневался, что это приказ.

Эсэсовец принял Михаила дружелюбно, угостил яичным ликером и хорошими сигаретами, похвалил за донос (он выразился, конечно, мягче – сигнал) на Смолянина. Потом перешел к делу. Смысл произнесенной им довольно продолжительной тирады сводился к следующему.

Вот уже почти год, как доблестные германские войска освободили Белоруссию от большевиков. Но скрывающиеся в лесах бандиты, именующие себя партизанами, мешают строительству «нового порядка». Они совершают взрывы на железных дорогах, диверсии, нападают даже на небольшие гарнизоны. К сожалению, их поддерживают и некоторые слои населения.

В Могилеве формируется батальон по проведению специальных карательных акций против бандитов на территории Белоруссии. Батальоном, которому присвоено наименование «Ост», командует один из самых бесстрашных солдат рейха штурмбаннфюрер СС доктор Оскар Пауль Дирливангер.

Ему, Михаилу, оказана большая честь – зачисление в личный состав батальона, причем не только в качестве солдата, но и доверенного лица службы безопасности…

Ружевич, по правде говоря, не был в восторге. Его вполне устраивала служба в полиции под началом благоволившего к нему Шмоневского. А главное, он прекрасно понимал, что «специальные карательные акции» – занятие далеко не безопасное. Однако отказаться не посмел.

Через три дня Ружевич прибыл в Могилев, в штаб батальона «Ост». По численности подразделение действительно приближалось к полку. К удивлению Ружевича, штурмбаннфюрер изъявил желание встретиться с ним лично. И вот он уже в большом кабинете с наглухо зашторенными окнами. За массивным дубовым столом под портретом Гитлера сидел средних лет блондин с тонким носом и голубыми глазами. Эти столь обязательные для подлинного арийца компоненты внешности плохо вязались с большой головой какой-то треугольной формы, с огромным лбом и оттопыренными ушами.

Уже после войны Ружевич узнал, что сын торговца Оскар Дирливангер вступил в нацистскую партию за год до прихода Гитлера к власти, почему и получил почетное звание «старого борца». Он быстро выдвинулся в функционеры, однако случай оборвал партийную карьеру: за растление малолетних Дирливангер попал на два года в тюрьму. Чтобы «искупить» вину, Дирливангер после освобождения вступил в легион «Кондор», действовавший в Испании, когда в этой стране разразилась гражданская война. За отличие в боевых операциях он был награжден «Железным крестом», потом служил в войсках СС во Франции, в частях СС «Мертвая голова», несших охрану концлагерей Майданек и Бухенвальд. И вот новое ответственное поручение – сформировать карательный батальон «Ост» в Белоруссии. Костяк его должны были составить профессиональные преступники и деклассированные личности, люмпен-пролетарии, завербованные лично Дирливангером в лагерях на территории самой Германии.

– Из Барановичей, от Вернера? – спросил Дирливангер, словно не лежали перед ним сопроводительные бумаги Ружевича.

– Да, господин майор, – четко и почтительно ответил Михаил. Дирливангер был не в черной, а в армейской форме войск СС, потому и обращаться к нему следовало по-военному.

– У вас хорошая биография, Ружевич, – заговорил эсэсовец, пролистывая бумаги Михаила. – Мне нужны именно такие ребята, у которых есть свои счеты с коммунистами. Без злости в нашем деле нельзя. Вы знаете, чем предстоит заниматься?

– Очень приблизительно, господин майор. Но я готов выполнить любое задание во имя победы Великой Германии.

Дирливангер довольно улыбнулся. Похоже, ему нравился этот исполнительный парень: такой, не раздумывая, сделает все, что ему прикажут. Дирливангер повернулся к настольной лампе, и Ружевич заметил у него маленькие усики, такой же точно формы, как у Гитлера, только редкие и белесые.

– Наша главная задача, – сказал эсэсовец, – ликвидировать опорные базы бандитов. Не скрою, это дело не из легких.

Штурмбаннфюрер строго посмотрел на Ружевича и после небольшой паузы продолжал с нескрываемой гордостью:

– Я собрал у себя самых отчаянных ребят – немцев, французов, мадьяр, латышей, украинцев, русских, белорусов. Разные люди и разные судьбы. Общее у них одно – ненависть к коммунизму. Запомни навсегда, я собственноручно пристрелю любого, кто пожалеет пособника большевистского бандита, будь то женщина, старик или ребенок!

Помолчав, штурмбаннфюрер резко переменил тему разговора, и Михаилу стало ясно, почему командир батальона вызвал к себе его, рядового солдата. Оказывается, на Ружевича возлагалась в батальоне еще одна, сугубо секретная обязанность: докладывать лично Дирливангеру или его заместителю обо всем подозрительном, что он подметит в поведении и разговорах солдат славянского происхождения…

…По приобщенным к делу документам майор Марков получил достаточно полное представление о кровавом пути карательного батальона «Ост», об участии в массовых убийствах и пытках советских граждан вначале рядового, а затем унтершарфюрера CС Михаила Ружевича.

15 июня 1942 года каратели штурмбаннфюрера СС Дирливангера сожгли деревню Борки Кировского района Могилевской области и убили свыше тысячи восьмисот ее жителей. И это было лишь началом. Всего же за время действий в Белоруссии головорезы из батальона «Ост» расстреляли и сожгли живьем свыше ста двадцати тысяч человек, стерли с лица земли около двухсот деревень, в том числе Хатынь, ставшую олицетворением страданий и потерь белорусского народа.

Рота, в которой служил Ружевич, называлась «Иностранной». В ней действительно не было ни одного немца. Командовал ею Павло Скрыпник, из бандеровцев. Его Дирливангеру прислали из Мукачева, как Михаила из Барановичей. Вот он шагает впереди Ружевича, маленький, сутулый, в ушитой немецкой форме. А вот показалась укутанная утренним туманом деревушка Лизовка – цель их сегодняшнего рейда. По доносу, полученному Дирливангером, ее жители «поддерживают тесные связи с лесными бандитами». Для эсэсовца этого было достаточно, чтобы вынести деревушке в тридцать дворов смертный приговор.

– Крохин! – крикнул Скрыпник высокому белобрысому парню с погонами оберфельдфебеля войск СС. – Твой взвод возьмет восемь хат. Сгонишь в ту, что у колодца. И поживее, надо управиться до обеда, чтобы к вечеру вернуться в Светличное.

– Есть! – откликнулся Крохин, обнажив крепкие сахарно-белые зубы. Он вообще был улыбчивый парень, еще год назад – младший лейтенант Красной армии.

«Решили всех в один дом согнать, значит, жечь будут, без расстрела», – догадался Михаил. За четыре месяца службы в батальоне этого делать ему не приходилось. Пока он только расстреливал.

Кинулись к хатам солдаты, стали выгонять людей наружу, кто не хотел сам идти, гнали прикладами, тащили волоком по земле. Плакали и причитали женщины, криком кричали дети. В дом у колодца каратели загнали человек пятьдесят, принялись заколачивать досками окна и двери.

– Ты что, Гном, кто же так окна забивает? – орал Скрыпник. – Выбьют, лишь запалим, начнут детей выкидывать, как в Борках. Не жалей гвоздей!

Могилевский вор-домушник Шелудько, получивший такую кличку за маленький рост, послушно застучал обухом топора, вгоняя в доски длинные гвозди. Успокоил Скрыпника: