Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 117)
Стоящий позади них со сложенными на груди руками Нафан Лундт расхохотался
– А так им и надо, – заявил он. – Этой троице, кажется, никогда не было дела до остальных.
– Уверен, у них есть на то свои причины, – почти про себя сказал Амос. Он опустил взгляд на сложенные перед собой руки. Служба началась с обязательного послания из Иеремии.
«И придут они, и будут торжествовать на высотах Сиона; и стекутся к благостыне Господа, к пшенице и вину и елею, к агнцам и волам; и душа их будет как напоенный водою сад, и они не будут уже более томиться…»
Лишь когда закончились молитвы и члены общины вовсю распевали гимны, Матфей Гейзель подтолкнул Амоса локтем, тот поднял глаза и увидел то, что уже заметили многие на лужайке: с заднего двора дома Стуртеванта поднималось тонкое черное щупальце дыма.
Рози держал в руках большое, гладкое и белоснежно-белое яйцо. Если оно и было немного тяжелее, чем следовало быть яйцу такого размера, никто другой об этом не догадывался. Глаза старика поблескивали от удовольствия, какое испытывает мать, точно уверенная, что ее дети питаются лучше всех в мире. Он разбил яйцо о край уже наполовину наполненной миски, вылил содержимое внутрь и взбил жидкость в желтую пену.
– Проголодались? – весело спросил он через плечо.
– Я всегда голодный, – сказал ссутулившийся над столом Фрайерс. Он был небритым, с нечесаными волосами. Сидящая напротив него Кэрол добавила:
– Это все знаменитый деревенский воздух.
Рози усмехнулся.
– Прямо музыка для моих ушей!
Он вылил жидкость из миски на сковороду, и она пошла пузырями и зашипела как адское пламя.
После завтрака Кэрол и Джереми почувствовали себя отяжелевшими и объевшимися. Пока Рози сновал по кухне, молодые люди сонно вышли из дома и спустились с заднего крыльца. Кэрол скинула туфли в траву. Фрайерс неуверенно расшнуровал кеды. Было уже почти одиннадцать, солнце стояло высоко над головами. Пороты все не возвращались.
Фрайерс сонно взял Кэрол за руку и потянул за собой. Вдвоем они спустились к ручью по сухой нестриженой траве. Было жарко, и к тому времени, как они миновали коптильню и амбар, Кэрол с трудом держалась на ногах. Склон казался все более крутым, и у воды спускался под совсем уж невозможным углом, так что девушка едва не скатилась вниз, в растущие у воды тростники. Зелень как будто кружилась вокруг нее. Кэрол почувствовала, как пальцы Джереми соскользнули с ее запястья. Она плыла – синее небо под ногами, зеленая трава над головой, а может наоборот… Девушка моргнула и помотала головой, пытаясь встряхнуться. Солнечные блики на поверхности ручья были очень яркими, почти ослепительными. В ушах у нее стоял гул текущей воды, и девушка уже не могла понять, шумит ли это ручей или ее собственная кровь.
– У меня такое ощущение, что я не спал несколько недель, – сказал Джереми и зевнул. Он снял очки и опустился рядом с Кэрол на колени, потом лег прямо на берегу ручья. Она склонилась, чтобы его поцеловать, и обнаружила, что он уже спит. Девушка легла на траву рядом с ним, ногами к воде, и за мгновение до того, как ее голова коснулась мягкой земли, подумала с короткой и ужасающей ясностью:
Они уснули.
Но обитатели коптильни бодрствовали – и были чрезвычайно злы.
Спокойная жизнь поселившихся под самой покатой крышей строения ос была нарушена незадолго до рассвета парой голых женских ног, которые грубо просунулись в их мир сквозь дыру в потолке. Несколько насекомых в тот момент улетели из гнезда. Другие по чистой случайности сумели выбраться наружу сквозь небольшую щель между досками, не заткнутую женским трупом. Но как обитатели чердака, которые внезапно обнаружили, что кто-то заколотил их единственную дверь, большинство насекомых оказались запертыми в темноте и жаре, и единственный выход на свободу намертво запечатала разлагающаяся человеческая плоть.
Они ярились и отчаянно пытались выбраться наружу. Их неистовство росло с каждой минутой по мере того, как солнце поднималось все выше и воздух в тесном пространстве становился горячее. Слепые, обезумевшие создания нарезали яростные круги вокруг похожего на мозг гнезда, в озлоблении жаля друг друга.
Утро прошло, наступил день. По двум телам скользнули тени облаков, потом их залило яркое солнце, что разбудило бы любого погруженного в нормальный сон человека. Над их лицами сновали насекомые, садились на веки. Стрекоза зависла над приоткрытыми губами Кэрол, как будто замышляя недоброе. Полный живот Фрайерса ритмично вздымался и опадал, несмотря на ползающих по его коже насекомых и комаров, наслаждающихся его разогретой на солнце кровью. К спящим подкрались две кошки и посмотрели на них с любопытством. По запястью Фрайерса с величавой неторопливостью прополз бледный глянцевый слизняк и пропал в траве на другой стороне. Рядом поблескивали на солнце очки. Внизу неслышно журчал ручей.
В отдалении распахнулась сетчатая дверь, потом захлопнулась с громким стуком. К спящим неслышно приблизился старик, оглядел безвольные тела. На секунду он опустился на колени рядом с Кэрол, сделал странные пассы руками над ее лицом. Поднявшись на ноги, снова замер, рассматривая спящих, и несколько раз перевел взгляд с тяжелого на вид камня на голову Фрайерса.
Внезапно старик замер и прислушался. Он вгляделся в лес на другом берегу ручья, и его лицо одеревенело в улыбке. Небрежно, как бы невзначай, старик наступил на очки Фрайерса. Потом осторожно перебрался по камням на другую сторону ручья и пропал среди деревьев.
Присущие Братству сдержанность, чувство собственного достоинства и приверженность установленному порядку, а также религиозное рвение заставили общину допеть положенные шестнадцать гимнов так, будто ничего не случилось, хотя многие с любопытством и тревогой поглядывали на вьющийся в отдалении черный дым. И даже когда служба закончилась, и Библия была закрыта, лишь немногие двинулись в сторону дома Стуртевантов. Остальные предпочти остаться и, как могли, утешить Адама Вердока и его дочь (которая, возможно, уже попривыкла к смерти и переносила утрату легче отца). Не подобало проявлять излишнее любопытство. Кое-кто в общине возражал даже против чтения местной газеты, с некоторым жаром утверждая, что все, что нужно знать человеку, Господь записал в Библии, а остальные печатные слова лишь отвлекают от нее.
Так что в конце, когда все начали понемногу расходиться, остались лишь самые любопытные вроде Берта и Амелии Стиглеров, Галена Труделя и Нафана Лундта, и те, кто был ближе всех к Стуртевантам: брат Иорама Аврам с женой, ван Миеры и Клаппы, Матфей Гейзель, Клаус Бакхолтер – и еще около десятка других, включая Хама Стадемайра, жена которого, повитуха Нетти, помогала с родами. Взволнованной и торжественной процессией они направились к ферме Стуртевантов.
Широкий дом в колониальном стиле под белой крышей, с обширными одноэтажными пристройками по обеим сторонам, считался одним из самых красивых в общине. От грунтовки к нему вела обрамленная высоким кустарником дорога. Первыми посетителям повстречались трое младших сыновей Стуртевантов – обычно шумные и болтливые мальчишки тихо стояли перед домом.
– Отец не пускает нас внутрь, – с некоторым страхом пояснил старший. – Он велел нам оставаться здесь, перед домом. Но тетя Вильма внутри. И сестра Нетти.
Последние слова предназначались Клаусу Бакхолтеру, жена которого, Вильма, старшая сестра Лотти Стуртевант, уже находилась в доме и помогала Нетти Стадемайр.
Бакхолтер коротко переговорил с племянниками, потом повернулся к остальным.
– Думаю, лучше пойти только нам с Аврамом.
Остальные отступили, пока двое мужчин поднялись на крыльцо и почти застенчиво постучали в дверь. Через несколько секунд им открыла жена Бакхолтера. Женщина выглядела заплаканной.
– Можете все зайти, – сказала она. – Все уже кончено… Она жива.
– А ребенок? – спросил Аврам.
Вильма вздрогнула и покачала головой.
Двое мужчин нахмурились и вошли в дом. Вильма отодвинулась в сторону и пропустила внутрь всю обеспокоенную делегацию. На верхней площадке лестницы стояла, заламывая руки, повитуха.
– Мой брат наверху? – спросил Аврам.
Вильма с мрачным видом указала в направлении заднего двора.
– Там.
Потом она отвернулась и стала подниматься по лестнице. Все женщины не сговариваясь пошли за ней к двери справа, откуда доносились негромкие стоны. Мужчины неуверенно замерли в коридоре на первом этаже, потом за Аврамом направились в заднюю часть здания.
Иорам сидел в кресле-качалке на застекленной веранде. Он раскачивался, как одержимый, и как будто вовсе не заметил гостей. Лицо хозяина дома было бледным и усталым, но смотрящие в пустоту глаза казались безумными. Во дворе мужчины заметили круглое кострище, заполненное пеплом, от которого еще поднимались струйки дыма.
Сначала они решили, что Иорам обращается к ним, но потом стало ясно, что на самом деле он говорит сам с собой.
– Господь милосердный, – раз за разом повторял он, как литанию, раскачиваясь вперед-назад. – Господь милосердный, милосердный…
Аврам схватил брата за плечи.
– Что стряслось?
Мужчина в кресле медленно поднял взгляд, его лицо немного прояснилось.
– Он коснулся ее живота, – сказал он. – И она родила… – по телу Иорама прошла дрожь. Он покачал головой. – Слава Богу, оно не выжило!