Теодор «Эйбон» – Церемонии (страница 113)
И тогда я принял решение: когда Кэрол и Рози поедут обратно в город, я отправлюсь вместе с ними.
Порот стоял на заднем крыльце, погрузившись в воображаемый диалог с самим собой, и смотрел в ночь. У его ног просительно мяукали кошки. Фермер чувствовал ангела у себя на правом плече и демона – на левом.
– Господи, – время от времени шептал он, – дай мне силы.
Он сбился с пути, вышел за ужином из себя. Повел себя как дурак. Поддался отчаянию, которое, по словам матери, есть древнейшее орудие дьявола. Фермер утешал себя тем, что, по крайней мере, не потерял веру. Господь любит его и заботится о нем, как прежде. У него еще остается надежда. Только бы одолеть эту дрожь…
Порот жалел, что вообще стал слушать нелепые россказни матери о драконах, Церемониях и пришельцах извне и позволил ей показать ему эти сатанинские картинки – крошечное бесформенное существо, вроде того, что он видел на картах, и глядящее с дерева черное лицо, и приземистые неестественные очертания холма… Все эти выдумки были слишком чуждыми, чтобы принимать их всерьез. Они противоречили всему, во что его научили верить. И все же в них несомненно была какая-то сила.
Эти видения должны были значить для него не больше, чем слышанные вполуха сказки какой-то далекой страны. В конце концов, боги и демоны его матери – не его собственные. Ее девственница ни в чем не похожа на пресвятую Деву. Трудно вообразить, что Кэрол, эта жеманная рыженькая девица, которая приедет завтра из города, может иметь некое мифологическое значение! А уж то, что назначенный ей космическими силами партнер находится прямо здесь, на ферме, и это никто иной, как Джереми Фрайерс… Дикость какая-то! Порот хотел бы посмеяться над всем этим. И, возможно, однажды он найдет в себе для этого силы. Он посмотрел через лужайку на освещенное окно в комнате Фрайерса и разглядел пухлого гостя, который деловито записывал какие-то свои исследования, размышления или письма. Ну что же, скоро Господь наставит мать на пусть истинный…
В небе пролетел самолет – обычное пятничное посещение, напоминание о современном мире, который Сарр отверг. Расправив плечи, фермер развернулся и вошел в дом.
Внутри было тихо, только тикали часы. Сарр тихо прикрыл дверь в кухню, притушил лампу и замер. Противна была сама мысль о том, чтобы подняться наверх. Там была Дебора, и он дал священную клятву разделить с ней жизнь. И если в жене засел демон, – понятный, знакомый дьявол, Сатана, – мужу негоже бежать. Нужно стоять твердо и бороться, очистить женщину так же, как в воскресенье были очищены его дом и амбар.
Так почему же он колеблется? Неужели его и в самом деле напугали россказни матери, все эти выдумки о драконах и меняющих форму существах? Неужели эти ее картинки произвели желаемое действие? Может, и нет. Но Сарр знал, что еще не готов оказаться лицом к лицу с женой, особенно после скандала за ужином. Лежать рядом с ней и знать, что в сердце своем она ему враг… Для этого требовалась храбрость, которой ему теперь недоставало.
– Господи, – снова произнес Сарр, – дай мне силы.
Как доказать, что мать заблуждается? Нужно найти какую-то деталь, которую можно проверить.
И, возможно, он нашел одну такую деталь.
Порот вошел в гостиную, зажег лампу и присел перед своей небольшой библиотечкой. Байфилдский альманах по-прежнему лежал на верху стопки с того самого вечера, когда Фрайерс спросил о Ламмасе. И, разумеется, в конце книги был раздел с лунными таблицами – десяток страниц крошечным шрифтом. Сарр взял альманах и лампу и уселся в кресле-качалке.
Мать вчера сказала, что в этом месяце два полнолуния. Это Порот, как и любой фермер, по крайней мере, в Гилеаде, знал и так. Но она, кроме того, сказала, что это редкое явление, особенно если второе полнолуние приходится на канун Ламмаса, и намекнула, что это случается куда реже, чем следует из чистой вероятности.
Фермер провел пальцем по строчкам, отыскивая все записи за тридцать первое июля. Пользоваться таблицами оказалось непросто. Следовало внимательно читать сноски и учитывать коэффициенты для високосных лет, и ряды крошечных цифр начинали танцевать в неверном свете. Но с неприятным замиранием сердца Сарр разобрал, что, сколько он мог судить, мать и в самом деле права. Более того, если верить таблицам, за последние сто лет полная луна приходилась на последнюю ночь июля только дважды, в 1890 и 1939 годах.
Фермер принялся расхаживать туда-сюда по гулким широким доскам пола. Ему все еще не хотелось подниматься наверх – особенно теперь, когда словам матери нашлось хоть какое-то научное подтверждение. А от этих корявых картинок, которые она ему показала, у Сарра все еще гудела голова, как будто в мозг проник рой насекомых и никак не мог выбраться наружу. Аляповато раскрашенные изображения уже не казались ему такими чуждыми, и, – чем дольше он размышлял о них, – не такими уж неправдоподобными. Роза с губами и зубами. Черное создание под названием «дхол». Странный рисунок из двух колец…
Сарр был уверен, что какой-нибудь стих из Библии наверняка помог бы успокоиться. Но книга лежала наверху, рядом с Деборой, и, хотя Порот знал каждое слово наизусть, ему необходимо было видеть надежный печатный текст.
Взгляд упал на витиевато украшенный переплет. Сборник стихов, которые читал Фрайерс, по-прежнему лежал на столе. Сарр вздохнул, сел обратно в кресло-качалку и открыл книгу. Он вспомнил, с каким трудом продирался сквозь нее много лет назад, подчеркивал строчки и писал заметки на полях, будто слова простых смертных были достойны такого же внимания, какое он уделял слову Божиему.
И все же в этой старой, зазубренной религии его детства можно было найти некоторое утешение. Книга раскрылась на стихотворении, которое он учил в городской библейской школе. Наверху страницы опрятным детским почерком было выведено:
Отчего он снова задрожал? Ведь в стихотворении звучала абсолютная уверенность: Христос изгнал дракона и царство зла низвергнуто… Но что-то твердило: тот ждет, все еще ждет, как говорил другой поэт, нового цикла, нового Рождества, которое случится, может быть, лишь через много тысяч лет, чтобы снова вырваться на свободу.
Порот закрыл книгу и какое-то время сидел очень прямо. Доски пола поскрипывали под качающимся туда-сюда креслом. Но как бы быстро ни качалось кресло, и как бы ни старался Порот, он не мог избавиться от внезапно охватившей его ужасной убежденности.
Она пришла к нему этой ночью. Луна давно зашла, с лужайки пропали светлячки. Он проснулся и увидел, что она склонилась над ним, как суккуб, и пристально всматривается ему в лицо.
Сонно моргая и едва соображая, он попытался сформулировать вопрос, но женщина прижала руку к его губам и покачала головой. Не отрывая от него горящих глаз, села рядом с ним на постели. Соски четко проступали сквозь ткань ночной рубашки. Он невольно обнял ее, оттолкнул одеяло ногой и оказался перед гостьей голым и возбужденным после уже позабытого сна. Потом заставил ее лечь рядом с собой. Она по-кошачьи изогнулась, когда он провел ладонью ей по телу, и задрала ночную рубашку выше бедер. Он почувствовал, как она рукой направляет в себя его член. Там было сухо как в пустыне, он не мог протолкнуться. Протянул руку и коснулся густых волос, с которых вчера капала вода из ванны. Они были сухими как солома.
– Подожди, – прошипела она, – я сама. – Она поднесла пальцы ко рту. – Черт подери, у меня нет слюны!
– Не нужно спешить…
Она заставила его замолчать, положив ладонь ему на губы, но не сразу убрала руку.
– Смочи меня языком.
Он покорно лизнул ей ладонь и почувствовал, как давление на его губах пропало, оставив мазок слюны на подбородке. Она уставилась на свою ладонь, как ему показалось сначала, с гримасой отвращения, но потом он заметил, как она яростно двигает челюстями и втягивает щеки. Наконец с негромким резким звуком она плюнула себе на ладонь. Он снова почувствовал, как ее руки обхватывают его член, смачивают его. Приподнялся на локте, собираясь лечь на нее, но она помотала головой и прижала его плечи к кровати. Потом села сверху и просунула его внутрь. Там тоже было сухо, но она шире развела ноги и подалась ниже. Ночная рубашка соскользнула и скрыла место, где соединялись два их тела. Напрягая мышцы ног, женщина принялась двигаться вверх и вниз. Ощущение было такое, будто она зажала его член в кулаке; поверхность была грубой почти как наждачка.
– Не торопись, – прошептал он, притягивая ее к себе и закрывая ее рот своим. Ее губы остались плотно сомкнутыми, и через секунду он почувствовал, как она сопротивляется. И крепче прижал ее к себе. Неожиданно ее рот раскрылся, но она едва успела выдавить одно слово, –