Теодор Драйзер – Сестра Керри (страница 17)
Внезапно Керри встретилась взглядом с чьими-то глазами, показавшимися ей смутно знакомыми. На нее смотрела девушка, которая проходила мимо вместе с другими бедно одетыми работницами. Юбки на них были выцветшие и мешковатые, жакетки сильно поношенные, и вообще выглядели они жалко и неприглядно.
Керри сразу узнала эти глаза и девушку. То была одна из работниц обувной мастерской. Девушка тоже, по-видимому, узнала Керри и, когда та прошла мимо, обернулась и посмотрела ей вслед. У Керри было такое ощущение, точно между ними пронеслась гигантская волна и отбросила их в разные стороны. Снова вспомнилось и старое платье, и тяжелый труд, и машина. Она вздрогнула всем телом.
Друэ ничего не замечал до тех пор, пока Керри не наткнулась на прохожего, шедшего им навстречу.
– Вы, видно, задумались, – сказал Друэ.
Они пообедали и отправились в театр. Спектакль очень понравился Керри. Яркие краски и игра артистов произвели на нее глубокое впечатление. Воображение уносило ее в неведомые страны, где могущественные люди боролись за власть.
Когда представление окончилось и она вышла с Друэ на улицу, девушка не могла отвести глаз от экипажей и нарядных дам.
– Обождем минутку, – сказал Друэ, отводя ее назад, в эффектно отделанный вестибюль.
Дамы и джентльмены теснились здесь оживленной толпой, шуршали платья, женские головки в кружевных шарфах кивали одна другой, белые зубы сверкали из-за полуоткрытых губ.
– Давайте посмотрим.
– Шестьдесят семь! – зычно выкрикнул швейцар номер экипажа, и голос его разнесся под сводами театра. – Шестьдесят семь!
– Как хорошо! – сказала Керри.
– Здорово! – подтвердил Друэ.
На него это зрелище нарядной, веселой толпы произвело не меньшее впечатление, чем на нее. Он слегка сжал ее руку. В какую-то минуту она подняла на него глаза, взгляд ее сверкал, она улыбалась, и ее ровные зубы блестели. Когда они двинулись вперед, он наклонился к ней и прошептал:
– Вы очаровательны!
В эту минуту они поравнялись с швейцаром, который как раз широко распахнул дверцу экипажа, помогая садиться двум дамам.
– Держитесь меня, и у нас тоже будет свой экипаж! – смеясь, сказал Друэ.
Керри вряд ли расслышала его – такое головокружение вызвал у нее этот водоворот жизни.
После театра они зашли в ресторан закусить. Керри мельком подумала о позднем часе, но она теперь не подчинялась законам домашнего распорядка; если бы она успела выработать в себе какие-то привычки, то в эту минуту они дали бы о себе знать. Курьезная вещь – привычка! Только она может вытащить человека совершенно неверующего из постели, чтобы прочесть молитвы, в которые он вовсе не верит.
Жертвы привычки, забыв сделать что-то, что, по своему обыкновению, проделывают каждый день, ощущают непонятное беспокойство, они словно выбиты из колеи и воображают, что в них говорит голос совести, понуждающий восстановить нарушенный порядок. Если такое нарушение не совсем обычно, сила привычки заставляет покорную жертву вернуться и механически проделать то-то и то-то. «Ну, слава богу, – говорит такой человек, – я выполнил свой долг», – на самом же деле он уже который раз повторил все то же пустяковое, но неизменное дело.
Если бы в семье Керри были привиты высокие моральные принципы, она бы куда больше мучилась укорами совести, чем сейчас. Ужин проходил в приподнятом настроении. Под влиянием новых впечатлений, вкусной еды, все еще непривычной для нее ресторанной обстановки, страсти, сквозившей в глазах Друэ, Керри отдалась во власть минуты и безвольно внимала собеседнику. Она снова пала жертвой гипноза большого города.
– Ну, – сказал наконец Друэ, – нам, пожалуй, пора идти!
Они уже давно сидели над пустыми тарелками, и глаза их часто встречались. Керри не могла не чувствовать той трепетной силы, которую излучал взгляд Друэ. Иногда, объясняя ей что-нибудь, он прикасался к ее руке как бы для того, чтобы подчеркнуть свои слова. И теперь опять, сказав, что пора идти, он коснулся ее пальцев.
Они встали и вышли на улицу. Центральная часть города опустела, и по пути им лишь изредка попадались насвистывающий пешеход, ночной вагон конки или еще открытый, ярко освещенный ресторан. Они шли по Вобеш-авеню, и Друэ продолжал изливать запас своих сведений о Чикаго. Он вел Керри под руку и, рассказывая, крепко прижимал к себе ее локоть. Отпустив какую-нибудь остроту, он поглядывал на свою спутницу, и глаза их встречались. Наконец они дошли до дома, где жила Керри. Она поднялась на первую ступеньку подъезда, и голова ее оказалась на одном уровне с головой Друэ. Он взял ее руку и стал ласково гладить, пристально глядя ей в лицо, а она рассеянно смотрела по сторонам, о чем-то взволнованно думая.
Приблизительно в этот же час Минни забылась крепким сном после утомительного вечера, проведенного в тревожном раздумье. Она лежала в неудобной позе, поджав под себя локоть, и ее мучил кошмар.
Ей снилось, что она и Керри находятся где-то вблизи старой угольной копи. Она видела высокую насыпь, по которой проходила дорога, и груды отвалов и угля. Обе они стояли и смотрели в зияющую шахту. Им видны были влажные каменные стены, терявшиеся в смутной мгле. На истертом канате висела старая корзина для спуска.
– Давай спустимся, – предложила Керри.
– Ох, нет, не надо! – возразила Минни.
– Да пойдем же! – настаивала младшая сестра.
Она потянула к себе корзину и, несмотря на протесты Минни, стала спускаться.
– Керри! – крикнула Минни. – Керри, вернись!
Но та уже была глубоко внизу, и мрак окончательно поглотил ее.
Минни шевельнула рукой, и тотчас все преобразилось. Вместе с Керри она очутилась у воды – такого количества воды она никогда не видела раньше. Они были не то на молу, не то на каком-то узком мысе, выдававшемся далеко вперед, и на самом конце его стояла Керри. Сестры озирались по сторонам; вдруг то, на чем они стояли, стало медленно погружаться. Минни даже слышала плеск прибывавшей воды.
– Иди назад, Керри! – крикнула она, но та шагнула еще дальше: казалось, ее куда-то уносит и голос Минни не долетает до нее. – Керри! – кричала старшая сестра. – Керри!..
Но ее собственный голюс звучал словно издалека – диковинные воды уже затопили все вокруг. Минни пошла прочь с тяжелой болью в душе, какая бывает, когда теряешь что-то очень дорогое. Никогда в жизни ей еще не было так грустно.
Видения сменялись одно за другим, в усталом мозгу Минни возникали странные призраки, сливались с жуткими картинами. И вдруг она дико вскрикнула: перед нею была Керри, которая карабкалась на скалу, цепляясь за камни; вдруг пальцы ее разжались, и на глазах Минни она упала в пропасть.
– Минни! Что с тобой? Проснись!
Гансон тряс жену за плечо, встревоженный ее криками.
– Что случилось? – спросонья отозвалась Минни.
– Проснись, – повторил он, – и повернись на другой бок, а то ты разговариваешь во сне!
Неделю спустя Друэ, сияющий, одетый с иголочки, вошел в бар «Фицджеральд и Мой».
– А, Чарли! – приветствовал его Герствуд, показываясь в дверях своего кабинета.
Друэ пересек зал и заглянул к управляющему баром, который снова сел за письменный стол.
– Когда опять в дорогу? – спросил Герствуд.
– В самом скором времени, – ответил Друэ.
– Я почти не видел вас в этот ваш приезд, – заметил Герствуд.
– Да, я был очень занят, – пояснил Друэ.
Приятели несколько минут поговорили на общие темы.
– Послушайте, – сказал Друэ, точно его вдруг осенила гениальная мысль, – я хотел бы как-нибудь вечерком вытащить вас отсюда.
– Куда же это? – удивился Герствуд.
– Ну, разумеется, ко мне домой, – улыбаясь, ответил Друэ.
Глаза Герствуда лукаво блеснули, по губам скользнула легкая усмешка. Он со свойственной ему проницательностью поглядел на Друэ, потом сказал тоном, подобающим джентльмену:
– Благодарю! Охотно приду.
– Мы чудесно сыграем в картишки.
– Можно мне принести с собой бутылочку шампанского? – спросил Герствуд.
– Сделайте одолжение! – сказал Друэ. – Я вас кое с кем познакомлю.
Глава IX
В мире условностей. Зеленые глаза зависти
Дом, где жил Герствуд, на Северной стороне, близ Линкольн-парка, был обычным по тем временам трехэтажным кирпичным особняком. Первый этаж был расположен чуть ниже уровня улицы. На фасаде второго этажа было большое окно-фонарь, выходившее на зеленую лужайку футов двадцать пять в ширину и десять в длину. За домом находился дворик с конюшней, где Герствуд держал свою лошадь и рессорную двуколку.
В доме было десять комнат, их занимали сам Герствуд, его жена Джулия, сын Джордж, дочь Джессика и служанка – то одна, то другая, так как на миссис Герствуд нелегко было угодить.
– Джордж, я вчера отпустила Мери.
Этими словами нередко начинался разговор за обеденным столом.
– Ладно! – отвечал в таких случаях Герствуд, которому давно уже надоело обсуждать эту острую тему.
Домашний уют – одно из сокровищ мира; нет на свете ничего столь ласкового, тонкого и столь благоприятствующего воспитанию нравственной силы и справедливости в людях, привыкших к нему с колыбели. Тем, кто не испытал на себе его благотворного влияния, не понять, почему у иных людей навертываются на глаза слезы от какого-то странного ощущения при звуках прекрасной музыки. Им неведомы таинственные созвучия, которые заставляют трепетать и биться в унисон сердца других.