Теодор Драйзер – Дженни Герхардт (страница 22)

Удивительно, что подобные чувства способны появиться в мире, сама сущность которого заключена в размножении, в том великом процессе, что требует двоих, и где ветер, вода, почва и свет равно служат процветанию всего того, что мы собой являем. Притом что не только мы, но и вся земля движима брачными страстями, и все земное пришло к существованию одной и той же общей тропой, заметна смехотворная тенденция закрывать глаза и отворачиваться, как будто в методах природы заключено что-то нечистое. «Зачат в беззаконии и рожден во грехе» – лишь противоестественная интерпретация, данная дошедшими в своей религии до крайностей, но мир самим своим молчанием соглашается с этой поразительно извращенной формулой.

Разумеется, в таком настроении есть нечто предельно неправильное. Учения философов и открытия биологов должны находить больше практического применения в повседневных суждениях человека. Отвратительных процессов и противоестественных положений не существует. Случайное отклонение от некоторой общественной практики – еще не грех. Напротив, сожалеть или возмущаться следует безразличию к положенным обязанностям, невежеству в той высочайшей мудрости, что охраняет плод любого зачатия и заботится о его процветании. Ни одно несчастное земное дитя, оказавшееся в плену слепого случая и тем самым сошедшее с предписанного человеческим обычаем пути, не может быть виновно в столь глубокой непристойности, которую общественные настроения с неизбежностью ему приписывают.

И однако Дженни, никому не желавшей зла, предстояло теперь сделаться свидетельницей несправедливых интерпретаций того чуда природы, которое, если бы не вмешательство смерти или возможная перемена настроений мужчины, все почитали бы за священное и идеальное исполнение одной из важнейших жизненных обязанностей. Пусть сама она и не могла понять, чем это отличается от всех прочих естественных процессов, действия всех окружающих заставляли ее чувствовать, что удел ее отныне – унижение, грех – ее основа и суть. Ласку, внимание, заботу – все то, что завтра от нее потребуют по отношению к собственному ребенку, – в ней самой сейчас едва ли не пытались затушить. На зарождающуюся и совершенно необходимую любовь смотрели чуть ли не как на зло. Ей следовало презирать себя, презирать все то, что в более развитом обществе считается наиболее святым и благословенным.

Мы, впрочем, живем в обществе крайне жестоком, и на фоне его громогласных и помпезных речений умеренный и тихий голос сочувствия кажется напрасным и бесполезным. Человек способен оглянуться вокруг и среди многочисленных законов природы прочесть чудесный призыв к товариществу – но он лишь мечется под ногами у случая, в тисках обстоятельств, и его безразличие, непонимание, эгоизм нередко обращают радости его жизни в юдоль отчаяния. Ветры шепчут, что природу интересует сумма, а не отдельные индивиды, воды учат, что никого невозможно лишить ее даров. Красота, прелесть и свет отмеряются столь полной мерой, что любой в состоянии усвоить урок вечной щедрости, и однако незрячий человек в гордыне своего ограниченного суждения хватает своего брата за горло, требует от него до последней буквы подчиниться порядку или обычаю, а если тот не может или не желает, волочит его, беспомощного и умоляющего, в тюрьму или на виселицу.

Дженни, вовсе не проявлявшая нежелания и бывшая лишь беспомощной жертвой, оказалась теперь под прицелом этих неспособных рассуждать элементов общества, судей тех, кто не судит, обвинителей тех, кто не обвиняет. Пусть речь не шла, как несколько веков назад, о виселице или тюрьме, невежество и бездействие окружающих не позволяли им видеть ничего, кроме отвратительного и преднамеренного нарушения общественного порядка, наказанием которому полагается остракизм. Все, что она могла сейчас делать, это спрятаться и укрыться, опускать глаза перед жгущими или попрекающими взглядами, молча все переносить, а когда настанет время, послужить выразительным примером того, к чему ведет грех.

Однако возблагодарим небеса за то, что в естественной невинности доброго сердца нет места ни пониманию жалких предубеждений общества, ни упрекам судьбе. Даже сделавшись мишенью для шуточек и обвинений, сердце, способное к широкому восприятию, мелочей не замечает. Так что сердце Дженни не было сейчас исполнено слез и самоуничижения, эгоистичных сожалений и ненужного раскаяния. Да, в нем была печаль, но очень мягкая, некоторая неуверенность и ожидания, из-за которых ее глаза иной раз наполнялись слезами.

Вам наверняка доводилось слушать зов голубки в одинокой неподвижности лета, доводилось натыкаться на неведомый ручеек, булькающий и журчащий там, где ни одно ухо его не услышит. Среди снега и прелой листвы распускает свои простые цветы хрупкий подснежник, откликаясь на неслышный небесный зов. Таков же и цветок женственности.

Дженни осталась одна, но была, подобно голубке, нежным голосом в летнем лесу. Занимаясь домашними обязанностями, она была готова безропотно ожидать свершения того процесса, для которого являлась, если разобраться, не более чем жертвенной утварью. Когда работы по дому было немного, она могла сидеть в тихом раздумье, словно в трансе перед чудом жизни. Когда требовалось много помогать матери, она иной раз ловила себя на том, что негромко напевает, поскольку радость от труда мысленно уносила ее прочь. И она всегда была готова встретить будущее с чистосердечным желанием постараться все исправить.

Неспособным понять подобные настроения в той, кто не защищена обычаем, не живет в уютном доме, окруженная любовью и заботой мужа, следует заново объяснить, что мы не имеем здесь дела с обыденным характером. Носителям последнего – привычно мелким натурам, пусть даже пользующимся общественными советом и помощью – свойственно рассматривать подобную ситуацию как страшную и исполненную опасности. Со стороны природы не слишком-то вежливо вообще позволять подобным женщинам зачатие. Натуры более широкие и зрелые рады материнству, видя в нем великую возможность продолжить свой род, находят радость и удовлетворение в служении столь выдающейся цели.

Дженни, возрастом совсем еще дитя, уже почти стала женщиной физически и мысленно, однако не успела пока прийти к выводам о жизни и своем в ней месте. Она еще не осознала своих способностей и своей самодостаточности по той простой причине, что ей до сих пор еще буквальным образом не приходилось думать и действовать от собственного имени. Да, бывало, что по некоторым мелким вопросам от нее требовалось принимать решения, но если уж такое случалось, то и решения зачастую были достойными. То значительное событие, которое и стало причиной ее нынешнего положения, с определенной точки зрения подтвердило ее личные достоинства. Оно доказало ее храбрость, силу ее сострадания, готовность на жертвы ради того, что казалось ей достойным делом. Неожиданными же последствиями, взвалившими на нее еще более тяжкую и неподъемную ношу, Дженни была обязана тому, что чувство самосохранения в ней не успело сравняться в силе с эмоциями. Иной раз ожидание ребенка вызывало в ней лишь испуг и замешательство, поскольку она опасалась, что со временем дитя начнет ее упрекать, но рядом одновременно всегда было спасительное ощущение справедливости жизни, которая не позволит ей окончательно пасть. Образ мыслей не позволял ей считать всех людей намеренно жестокими. Душу ее пронизывали неясные думы о сочувствии и святой доброте. Жизнь в своих наихудших и наилучших проявлениях оставалась замечательной – как и всегда. Разве могла она, внешне столь прекрасная, порождать лишь жестокость и ужас?

Мысли эти пришли к ней не сразу, но на протяжении нескольких месяцев, пока она наблюдала и ждала. Быть матерью замечательно, пусть даже от семьи отвернулись все, кроме налоговых агентов и семейного доктора. Она чувствовала, что будет любить ребенка, что станет ему, если жизнь позволит, хорошей матерью. Проблема заключалась в том, что именно ей позволит жизнь.

Заняться было чем – шить детскую одежду, вести себя скрытно, соблюдать особые предписания касательно диеты и гигиены. Одним из ее страхов было неожиданное возвращение Герхардта, чего, однако, не случилось. Призвали на консультацию пожилого доктора, лечившего различных членов семейства Герхардт от многочисленных болячек, и он дал разумные и полезные советы. Несмотря на лютеранское воспитание, обширная и добросердечная медицинская практика привела доктора Эллвангера к заключению – на свете много всего, что не снилось ни нашим мудрецам, ни тем паче нашим соседям.

– Вот оно как, – заметил он миссис Герхардт, когда та с волнением призналась ему, в чем на сей раз дело. – Ну, не переживайте. Такое случается куда чаще, чем вы думаете. Знай вы о жизни и о своих соседях столько, сколько знаю я, вы бы сейчас не плакали. В редком семействе из тех, что я посещаю, чего-нибудь не происходит. С вашей дочкой все будет в порядке. Она у вас очень здоровая. Когда родит, уедет куда-нибудь, и никто там о ней ничего не подумает. А что вам до соседских разговоров? Дело не такое исключительное, как вам кажется.

Миссис Герхардт расцвела. Доктор так мудр! Его слова придали ей немного храбрости. Что до Дженни, она слушала советы доктора внимательно и без испуга. Она хотела, чтобы все прошло хорошо, не столько ради себя, сколько ради ребенка, и с готовностью выполняла все, что скажут. Доктор полюбопытствовал, кто отец, и, узнав, округлил глаза.