Теодор Далримпл – Откровения тюремного психиатра (страница 48)

Подсудимый выражал чрезвычайное уважение по отношению к суду. Но это, казалось, работает не в его пользу, как если бы он пытался создать ложное представление о себе (я верил, что это не так). На месте для дачи показаний он плакал — и я посчитал, что эти его эмоции вполне искренни (в отличие от слез той женщины, которая убила своего ребенка). Он явно раскаивался в содеянном (поскольку любил свою жену с неразделенной страстью), и его глубоко печалила мысль о том, что он может больше никогда не увидеть своих детей.

Но судья думал иначе. Несколько лет спустя мне довелось узнать у одного из барристеров, участвовавших в процессе, что некоторые слышали, как, сходя со своего возвышения в начале очередного перерыва, судья пробормотал: «Ну как, он еще не перестал хныкать?» Иными словами, когда я считал, что эмоции подсудимого искренни, суд считал их наигранными, а когда суд считал их искренними, я считал их наигранными. В данном случае обвиняемого признали виновным в предумышленном убийстве (при таких обстоятельствах это было неизбежно).

Это дело показалось мне трагедией, а не просто отвратительной историей. Убийца не был плохим человеком (если мы называем плохим человеком того, кто привычно и постоянно совершает дурные поступки). Его захлестнуло чувство, вернее, два чувства: унижение и отчаяние. Ну а что касается жертвы, то это была мадам Бовари наших дней. Убийство стало развязкой истории, которая началась с брака двух людей, не подходивших друг другу: им требовались в жизни разные вещи. Муж сохранил типичное для иммигрантов первого поколения желание, чтобы в жизни преуспели его дети; женой же владело свойственное иммигрантам второго поколения желание лично испытать такой успех.

Вскоре я столкнулся с делом, которое имело определенное сходство с вышеописанным. Время от времени ко мне направляли того или иного студента-медика, которому предстояло проработать со мной две недели в качестве своего рода ученика. И вот однажды утром в отделение прибыл новый студент. Как только я поздоровался с ним и спросил, как его зовут, появилась полиция, доставившая к нам чернокожего юношу, чья одежда была залита кровью (из раны, которой не обнаружилось на его собственном теле).

Полицейские желали знать, в состоянии ли он участвовать в допросе. Они не хотели, чтобы защита заявила, будто его допрос проходил неподобающим образом.

Вместе со студентом я провел его в свой кабинет (полицейские предварительно удостоверились в том, что задержанный не сможет оттуда сбежать). Это был молодой ганец, нелегальный иммигрант. Тот факт, что он из Ганы, сразу расположил меня в его пользу. Все мои знакомые ганцы были весьма приятными людьми. Но от него исходил запах засохшей и подсыхающей крови: этот запах безошибочно определяют все, кому он знаком.

Как выяснилось, это кровь его подружки — вернее, покойной подружки. Несколькими неделями ранее он познакомился с ней в Лондоне, где перед этим отыскал себе и работу, и жилье: нешуточное свершение. Это была девушка ямайского происхождения; познакомились они в пабе. Их отношения развивались стремительно, и вскоре она пригласила его пожить с ней в нашем городе (в Лондон она заехала лишь ненадолго).

К тому времени он успел влюбиться в нее, поэтому согласился бросить все и поехать с ней. Однако всего через несколько недель она устала от него и решила, что хочет вновь съехаться со своим бывшим любовником, с которым сравнивала его (не в пользу ганца) и которому звонила прямо при ганце, насмехаясь над меньшими сексуальными способностями последнего.

А потом, в то самое утро перед убийством, она велела ему немедленно убраться из ее квартиры. Он умолял дать ему хоть какое-то время: ему некуда было податься, у него не было работы, у него почти не было денег и этот город был для него совершенно чужим. Но ее все это не тронуло — она упорно настаивала на своем. Она твердила, что он должен поскорее уйти, так как ее бывший партнер в этот же день вселяется обратно к ней. Уж он-то, в отличие от ганца, будет ее удовлетворять как следует.

Подобно убийце, описанному выше, он схватил кухонный нож (когда-нибудь некая добрая душа призовет запретить такие ножи) и пырнул ее, однако нельзя сказать, что ганец напал на нее в приступе бешенства. Затем он тотчас же вызвал полицию.

Его ужаснуло и ошеломило то, что он натворил. Она дразнила его, относилась к нему как к игрушке, ее не волновала ненадежность его положения. У него было все хорошо (по скромным меркам), пока он не встретил ее, а потом она выкинула его, словно использованную салфетку. Он не упоминал о своем чувстве унижения напрямую, иначе снова испытал бы унижение. Но он знал, что совершил нечто чудовищное, и теперь лишь безучастно глядел в пол.

Хотя он всего час назад убил человека, он держался мягко, обходительно и любезно — как я заподозрил, причиной тому была глубоко укоренившаяся привычка, а не какое-то желание подольститься. В иных обстоятельствах с ним было бы очень славно познакомиться: он явно отличался немалым обаянием.

Я сказал полицейским, что он в состоянии участвовать в допросе, и они его увели. Мой студент, молодой и невинный выходец из средних сословий, все это время хранил задумчивое молчание. Это стало его первым погружением в трагические превратности человеческой жизни. Я так и видел, как он у меня на глазах мужает.

После той беседы он перестал быть тем наивным юношей, каким был раньше. В человеческом существовании ему открылись бездны, о которых он прежде не подозревал. Для него это стало подлинным «обучающим опытом» (если воспользоваться модным современным выражением). Он вырос буквально за час.

Вопрос о неправомерном полицейском допросе возник и в другом деле. Студента арестовали возле ночного клуба (одной из этих громадных пещер, где молодежь предается социальному конформизму под видом бунта) и обнаружили у него больше амфетаминового наркотика (3,4-метилендиоксиметамфетамина, или МДМА, или экстази), чем он мог бы пожелать иметь для личного пользования. Поэтому полиция тут же предъявила ему обвинение в хранении наркотика с целью сбыта; в том, что он наркоторговец, а не только наркопотребитель. Он все это признал — в ходе допроса, который полицейские провели сразу же после задержания.

Но впоследствии он заявил о своей невиновности — на том основании, что во время первого допроса сделал свои признания, находясь под воздействием наркотика. Теперь он отказывался от этих показаний. Сторона обвинения направила мне запись первого допроса, спрашивая, есть ли в ней что-то указывающее на наркотическое опьянение, вызванное амфетамином или каким-то другим наркотиком.

Запись допроса также отправили эксперту, привлеченному стороной защиты, — врачу, который (как я позже узнал) являлся видным борцом за полную легализацию других наркотиков. В его отчете утверждалось: ничто в записи беседы не исключает возможности того, что в это время молодой человек находился под воздействием наркотиков.

А что, собственно, могло бы исключать такую возможность?

Сам я выразил это иначе. Я отметил, что в записи допроса нет ничего указывающего на то, что он в тот момент пребывал под действием наркотиков. На все вопросы он давал неспешные, взвешенные и точные ответы. Ничто не указывало на возбуждение или расторможенность. Скорее, он был несколько подавленным, так как, возможно, обдумывал свое положение.

Перед началом слушаний я вполне по-дружески пообщался со своим процессуальным оппонентом. Возможно, адвокаты подсудимого сформулировали свой вопрос, адресованный ему, иначе, чем сторона обвинения сформулировала свой вопрос, адресованный мне. Его спросили, есть ли в записи допроса что-то такое, что исключало бы вероятность наркотического опьянения, тогда как меня спросили, есть ли в этой записи что-то такое, что указывало бы на него. Таким манером вы и добиваетесь желаемого ответа. В данном случае защита прибегла к такому приему, чтобы доказать свою правоту.

Но сей интересный вопрос так и не нашел своего разрешения, поскольку студент в последний момент все-таки решил признать себя виновным до суда. Вероятно, адвокат убедил своего подзащитного, что в этом запутанном споре ему не выиграть, да и в любом случае это не имело значения: вне зависимости от его состояния на первом допросе суд явно не поверил бы, что у него был при себе такой большой запас наркотика лишь для собственного употребления.

У меня сложилось отчетливое впечатление, что мой коллега-оппонент разочарован. Он был идеологом, и в этом деле для него было не слишком важно, являлся ли наркоторговцем этот незадачливый студент: для моего оппонента дело сулило возможность подтвердить или закрепить право студента торговать тем, что (по мнению моего процессуального противника) следовало бы разрешить употреблять всякому.

Маниакальная борьба за смягчающие обстоятельства

Про 37,9%

Исход судебного процесса иногда определяет какое-то, казалось бы, банальное замечание. Вот вам пример. Я не очень-то удачно проявил себя на месте для свидетельских показаний во время суда над одним молодым человеком, обвиненным в убийстве. Это дело было отвратительным — даже с учетом того, что убийства всегда ужасны. Обвиняемый, гомосексуал, занимавшийся проституцией, насмерть зарезал старика, который собирался провести с ним ночь. Меня пригласила выступить сторона обвинения. В своих показаниях я отрицал, что у подсудимого имеются какие-либо психические дефекты, которые стали бы смягчающим обстоятельством при его преступлении или снижали бы ответственность за него.