Теодор Далримпл – Откровения тюремного психиатра (страница 50)
Казалось, речь идет о каком-то расстройстве личности, которое с годами встречается все чаще. ДСС-5 сообщает нам, что среди взрослого населения доля страдающих таким расстройством, возможно, достигает 5,9 %. Если же учесть все разновидности расстройства личности, тогда получится (по ДСС-5), что до 37,9 % из нас могут «иметь» их. А значит, согласно новейшей редакции английского законодательства о предумышленном и непредумышленном убийстве, у 37,9 % жителей страны в случае совершения ими преднамеренного убийства заранее могут быть смягчающие обстоятельства, поскольку теперь считается, что, если психическое заболевание внесло значительный или нетривиальный вклад в совершение деяния, этого достаточно для применения менее серьезного наказания. И расстройство личности фактически по своему определению должно вносить такой вклад, ибо:
«Расстройство личности — это устойчивая модель внутреннего опыта и поведения, которая заметно отклоняется от ожиданий, характерных для культуры индивидуума: является распространенной и негибкой; берет начало в подростковом или раннем взрослом возрасте; стабильна во времени и приводит к дистрессу или нарушению психосоциального функционирования».
Не так-то просто показать (хотя мне случалось это проделать), что человек, совершивший убийство, страдает расстройством личности, однако это расстройство не внесло существенного вклада в сам акт убийства.
О пациенте говорят, что он страдает расстройством личности. Но каково оно в действительности — обнаруженное или выдуманное? Медицинская диагностика следует моде, подобно тому как длинные юбки сменялись короткими, а те — опять длинными. Диагнозы похожи на права человека: их вводят указами, но при этом утверждается, что они существовали всегда.
Один из психиатров, приглашенных защитой, (его первым из троих вызвали дать показания), был в личном общении человек очень милый, только вот он оказался сущим кошмаром на месте для свидетельских показаний. Он неплохо начал выступление, но затем разгорячился, увлекаясь любимым предметом; набрал обороты, становясь все более и более многословным, пока у всех в суде не начала кружиться голова. Первым делом он разъяснил и расхвалил метод, с помощью коего судебные психиатры пришли к своим умозаключениям (метод, недоступный экспертам меньшего калибра), затем изложил череду замысловатых утверждений со множеством придаточных предложений (упоминая и возможные возражения), после чего перечислил другие и дополнительные диагнозы. Примерно через час у присутствовавших уже кружилась голова, и когда он наконец завершил выступление, то оставил всех в полном недоумении. Два других психиатра, приглашенных защитой, поставили свой диагноз (как они утверждали, именно выявленное ими заболевание стало причиной деяния подсудимой); сразу же после этого оба сошли с места для дачи свидетельских показаний. К тому времени все присутствующие явно чувствовали, что пока с них хватит объяснений психиатров.
Меня вызвали, чтобы я представил возражения на тезисы экспертов защиты. Я снова заявил, что, если бы не алкоголь или каннабис, она бы не совершила убийство.
Адвокат подсудимой принадлежал к тем, кто размахивает дубиной, а не орудует рапирой. Казалось, его метод состоит в том, чтобы запугиванием добиваться желаемого ответа.
Вообще-то философские доводы в суде приводить бессмысленно — скажем, рассуждая о теоретических недостатках или абсурдности ДСС-5. Но в данном случае мне и не нужно было это делать, поскольку — даже если следовать весьма расплывчатому определению расстройства личности, приведенному в ДСС-5, — получалось, что у обвиняемой нет этого расстройства.
Надо отдать должное адвокату подсудимой: за исключением самого диагноза, в его руках не было практически никаких средств для защиты клиентки. (Пожалуй, защита в безнадежных делах почти так же приводит в уныние, как попытка учить детей, которые не желают учиться.) Это был напыщенный, худой и холерический человек; довольно странно, что он выглядел моложе своих лет. Судья объявил перерыв на обед, прежде чем начался мой перекрестный допрос. Во время перерыва мне передали обзорную статью о заболевании, которым — как утверждали эксперты защиты — страдает обвиняемая. В статье кратко перечислялось все, что известно (или считается известным) о ее заболевании. Все это были общепринятые положения — но из этого еще не следовало, что они верны.
После обеда адвокат поднялся, чтобы задать мне вопросы.
— Вы прочли статью, которую я вам направил? — осведомился он.
— Да, — ответил я.
— Вы читали ее раньше?
— Нет.
— Вы ее не читали? — Он картинно повернулся к присяжным. Его тон ясно показывал, что я человек невежественный и ленивый.
— Нет, — подтвердил я. — И я не утверждаю, будто прочел все на свете. Но там не сообщается ничего такого, чего я бы не знал до этого.
Дальнейшее продвижение по этому пути не сулило ему никакой выгоды, поэтому он продолжил так:
— В статье перечислены факторы, связываемые с этим заболеванием, не так ли?
— Да, — кротко ответил я, мысленно восторгаясь тем направлением, в котором он двинулся. Я знал, что теперь он в моей власти.
— Здесь сказано… — И далее он один за другим перечислил так называемые факторы риска возникновения этого заболевания, всякий раз спрашивая, верно ли, что в ее жизни имел место тот или иной фактор. И в каждом случае я соглашался: да, это так.
— И тем не менее, — провозгласил он, дочитав список и с наигранным гневом отбрасывая статью в сторону, — вы утверждаете, что у нее не было этого заболевания?
Я был готов к такому повороту. Мое сердце так и прыгало от радости, но у меня хватило осторожности не показывать эту радость.
— При всем моем уважении, — проговорил я, — вы напоминаете человека, который видит кого-то курящим и заключает, что у этого курящего рак легких.
Обвинитель хищно ухмыльнулся, сидя за своим столом. Лицо адвоката побагровело, сделавшись почти лиловым. Контраст с его париком получался очень впечатляющий. Глаза у него, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Теперь его гнев был самый что ни на есть подлинный.
— Но у нее же были все эти факторы риска, разве не так? — спросил он.
— Жаль, что я вынужден повторяться, — произнес я. — Но вы понимаете все совершенно противоположным образом, чем следовало бы. Вы допускаете логическую ошибку. Допустим, у человека рак легких. Почему? Потому что он курит. Но из этого не следует, что у всякого, кто курит, обязательно рак легких.
Ухмылка на лице у обвинителя стала еще более заметной. Казалось, адвокат не в состоянии или, возможно, не желает понять суть дела. У него не осталось доводов, и он уселся с сердитым «Хм-м!», словно это я вел себя неразумно, а вовсе не он.
Когда я вышел из здания суда, родственники жертвы поджидали на ступеньках. Один из них пробормотал: «Блестяще!», когда я проходил мимо, — и я, признаться, мысленно обнял себя в знак торжества. В который раз меня поразила мысль о том, какое же это, должно быть, мучение — слушать пустяковые оправдания убийства твоего близкого родственника.
Впрочем, позже я узнал, что спустя несколько недель после этого судебного заседания у адвоката защиты случился внезапный инфаркт, от которого он умер. Я был опечален, услышав это, и ощутил слабый укол вины.
Однажды меня попросили обследовать мужчину, которому было под пятьдесят, также, несомненно, совершившего убийство. Вопрос был все тот же: имеются ли здесь с точки зрения психиатрии какие-то смягчающие обстоятельства.
Это был один из четырех безработных хронических алкоголиков, создавших своего рода питейный клуб, члены которого выбрали дни получения ими социального пособия так, чтобы клуб мог покупать выпивку всю неделю. Но их товарищество оказалось не глубже рюмки. Один из них по глупости одолжил другому десять фунтов. Должник упорно не отдавал эту десятку даже после многократных требований, и однажды трое остальных решили отнять у него должок силой.
Троица отправилась в его неприглядное жилище. Он впустил их, и они потребовали, чтобы он вернул им десять фунтов. У него их не было. Двое отвели его в спальню, где принялись избивать. Но из пьяницы невозможно вытряхнуть деньги.
Тот мужчина, которого мне поручили осмотреть, не принимал участия в избиении, но, когда его «коллеги» вернулись из спальни, избитый закричал, зовя на помощь. Тогда этот третий пошел поглядеть, что с ним. Несчастный был весь залит кровью и являл собой ужасное зрелище. «Помогите! Помогите!» — стонал он.
Как всегда, все они были пьяны, как и человек, которого я должен был осмотреть. Он интерпретировал мольбу о помощи как мольбу об эвтаназии (он оказался не в состоянии придумать, какую еще помощь он мог бы сейчас оказать). Он отыскал полотенце, намочил его под краном и задушил страдальца, ибо полагал, что тем самым исполняет его желание.
Мало что можно было сказать в защиту поведения этого обвиняемого, но меня удивило то, какой симпатией я к нему проникся. Перед нашей встречей он уже несколько месяцев провел в тюрьме, и эта отсидка повлияла на него чудесным образом. Это был случай, когда появился «Настоящий Он» — если считать, что без алкоголя он более реален. Он показался мне человеком умным, привлекательным, веселым и сравнительно довольным жизнью.