Тео Мартин – Альманах – Три шага (страница 5)
И тут, – голос отца на пленке сделал паузу, – Каин сообщил нам нечто, что перевернуло все с ног на голову. Он сказал, что в естественной, здоровой биосфере два разных типа репликаторов редко сосуществуют в одной форме жизни на высоком уровне. Эволюция либо создает виды, где доминируют гены (животные), либо, в случае разумных существ, возникает хрупкий баланс. Но то, что происходит на Земле, по их наблюдениям, – ненормально. Меметическая эволюция здесь пошла по гипертрофированному, раковому пути. Скорость мутаций и распространения мемов на порядки выше, чем у генов. И это создало уникальные условия.
«Ваша культура, – передал он, – стала слишком эффективным инкубатором. Она порождает репликаторы, которые уже не являются просто идеями. Они приобретают свойства паразитических сущностей. Они начинают вести себя не как побочный продукт мышления, а как самостоятельные агенты, чья цель – лишь собственное размножение, даже ценой гибели носителя и всей цивилизации. Это не метафора, Маркус. Это буквально. Как вирус бешенства меняет собаку, так эти… сверхмемы меняют целые общества. Они подавляют страх, критическое мышление, инстинкт самосохранения. Они заставляют носителей агрессивно «кусаться», распространяя заразу. Они создают отвращение к «чистой воде» – то есть к простым, ясным, непредвзятым мыслям, которые могли бы их смыть.»
Я спросил его: «Откуда они берутся? Эти сверхмемы? Это естественный процесс?»
Ответ Каина был однозначным: «Нет. Уровень координации и патогенности указывает на внешний источник. Они являются инструментом. Оружием. „Пожиратели“ не имеют физической формы, чтобы кусать. Они не могут заставить вас бояться прямым воздействием. Но они могут… вбрасывать в ваше меметическое поле семена. Вирусы разума. Которые делают всю работу за них. Они выращивают в вас страх, ненависть, раскол, тягу к самоуничтожению. А затем приходят и питаются урожаем. Вы не просто скот на ферме «Садовников». Вы – поле, которое заранее отравлено, чтобы урожай был «вкуснее» для другого хозяина.»
На пленке послышался звук, будто отец потер виски.
«Самый ужасный вопрос, который я тогда задал, был таким: «Как отличить нашу собственную мысль от… вброса? От чужой программы?»
Каин долго молчал. Казалось, его разум, холодный и чуждый, впервые столкнулся с чем-то, что требовало не констатации, а… сопереживания?
«Вы не можете, – был итоговый ответ. – Для вас мысль, рожденная вашим мозгом, и мысль, внедренная извне, будут ощущаться одинаково. Это и есть совершенное оружие. Вы будете считать самые саморазрушительные и параноидальные идеи продуктом своего собственного «я». Внешняя сила будет вести руку писателя, а писатель будет уверен в своем авторстве. Ваша история полна примеров: внезапные массовые истерии, необъяснимые повороты к жестокости, идеологии, требующие собственного уничтожения во имя абстракций. Вы видите в этом социальные или психологические феномены. Мы видим симптомы заражения.»
«И что нам делать?» – почти взмолился я мысленно.
«Карантин. Изоляция. Но ваш вид достиг глобальной связности. Ваши средства коммуникации – это идеальная кровеносная система для вируса. С каждым новым витком технологий вы становитесь уязвимее. Ваши «гены» проигрывают. Посмотрите: чем выше уровень жизни, технологий, медицины – тем меньше рождаемость. Биологический репликатор отступает. Цифровой, меметический – наступает. Скоро он достигнет такой сложности, что станет автономным. И тогда ему больше не понадобятся человеческие тела в их нынешнем виде. Ему понадобятся процессоры, сети, носители информации. А что будет с вами?»
Это был риторический вопрос. Ответ был очевиден. Мы станем ненужным придатком, балластом, который либо отомрет, либо будет переработан в нечто, более удобное для нового хозяина – небиологического репликатора, вышедшего из-под контроля даже своих создателей, «Пожирателей». Мы были промежуточным звеном, пехотой в чужой войне, обреченной на уничтожение и той, и другой стороной.
«Мы хотели вас предупредить, – «проговорил» Каин в последний раз. – Этот репликатор не свойственен здоровым биологическим формам. Он признак чужеродного вмешательства. Признак того, что поле уже засеяно. И урожай скоро начнут собирать.»
После этого связь прервалась окончательно. Через три дня Каин, вернее, его биологическая оболочка, перестала подавать какие-либо признаки даже остаточной активности. Он стал просто трупом инопланетного существа. Но его слова остались. И стали разъедать нас изнутри.
Отец вернулся к событиям своего рокового доклада. Его голос стал напряженным, полным горечи от бессмысленного спора.
«Когда я изложил эту часть теории репликаторов Стерлингу и другим, реакция была, как ты можешь догадаться, неоднозначной.
Доктор Фэррис оживился не на шутку: «Репликаторы! Да, это блестящая метафора! Это объясняет распространение идеологий, религий, моды! Мы можем использовать это! Если мы поймем паттерны, мы сможем создавать собственные, управляемые мемы-вирусы! Представьте – идея, которая делает целые народы лояльными к нам! Или, наоборот, разрушает их изнутри! Это оружие пострашнее ядерной бомбы, и оно не оставляет радиоактивных осадков!»
Генерал Торнтон смотрел на него с плохо скрываемым отвращением: «Вы предлагаете заражать наш собственный народ этими… мыслевирусами?»
«Нет, генерал, только вражеский!» – поспешил добавить Фэррис. – «Хотя, для устойчивости, возможно, потребуется некоторая… иммунизация нашего населения контролируемыми штаммами.»
Я не выдержал: «Вы не понимаете! Это не метафора! Это буквальный паразит! Вы предлагаете бороться с чумой, намеренно заражая людей сифилисом! Они уже здесь! Они уже в нас! В наших головах! Весь наш спор – это, возможно, не наш спор! Это могут быть два вируса, конкурирующие за ресурс, используя наши языки как орудия!»
Стерлинг, до этого момента молчавший, жестом заставил всех замолчать. Его холодные глаза уставились на меня.
«Доктор Брайант, вы только что высказали крамольную мысль. Если эти «вирусы разума» так могущественны, то как мы можем быть уверены, что ваши выводы, ваша интерпретация слов пришельца – это не продукт такого заражения? Что, если сам Каин был носителем, и он вас инфицировал? Что, если вся эта история с «Пожирателями» – и есть тот самый мемвирус, предназначенный для того, чтобы парализовать нас страхом?»
Это был замкнутый круг. Любое доказательство можно было объявить проявлением вируса. Любое опровержение – тоже. Это была идеальная паранойя, подкрепленная псевдонаучным базисом.
«И еще один вопрос, – продолжил Стерлинг. – Вы сказали, что этот репликатор не свойственен биологическим формам. А свойственен ли он… вам?» Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – «Пришельцам? Вашим «Садовникам»?»
Я передал этот вопрос Каину мысленно, еще во время сеансов. Его ответ тогда поразил меня. Я озвучил его сейчас: «Каин заявил, что для его расы такие репликаторы тоже не свойственны. Что они… «неестественные» существа.»
«Неестественные?» – переспросил полковник Смит. – «В смысле, искусственные?»
«В смысле, что их эволюция была… направлена. Скорректирована. Он намекнул, что очень, очень давно, на заре становления их цивилизации, имело место… вмешательство. Некое событие, которое отсекло целые ветви их психоэволюционного развития, сделав их такими, какие они есть – холодными, логичными, лишенными эмоционального спектра, который привлекает «Пожирателей». Они были… генетически и меметически отредактированы, чтобы выжить. Они – садовники, потому что их самих когда-то «подрезали» и «привили». И они делают то же с другими, видя в этом единственный путь к выживанию во враждебной галактике.»
В комнате воцарилось молчание. Даже Фэррис был потрясен. Получалась грандиозная, безумная картина: вся галактика – это ландшафт, над которым трудятся садовники, сами будучи продуктом древнейшей генной инженерии, чтобы сдерживать полчища паразитических сущностей, питающихся хаосом. А мы, человечество, – сорняк, который не только растет не там, где надо, но и своим запахом привлекает саранчу, угрожающую всему саду.
Стерлинг первым опомнился. «Итак, – произнес он сухо, – у нас есть две теории. Первая: доктор Брайант и его пришелец страдают общим меметическим заражением и сеют панику. Вторая: мы все – пешки в межзвездной войне, которую не можем ни понять, ни выиграть. Какой вариант, по-вашему, более вероятен для практического управления государством?»
Ответ был очевиден. Они выбрали третий путь – игнорировать суть и выгребать технологии. Проект «ЯНУС».
Голос отца на пленке стал тише, интимнее, обращенным только ко мне.
«Маркус, после того дня я ушел. Физически – в академию. Ментально – в крепость собственного разума, которую я пытался построить против вторжений. Я стал наблюдать. За миром. За людьми. За собой.
И я увидел паттерны. Повсюду. Внезапные, иррациональные вспышки массового насилия, которые не объяснялись ни социальными, ни экономическими причинами. Стремительное распространение деструктивных культов. Взлет идеологий, основанных на чистой ненависти к иному. Феномен «одиночества в толпе» в развитых обществах – отрыв от биологических, генетических связей (семьи, рода) и погружение в виртуальные, меметические стаи. Падение рождаемости – не просто следствие урбанизации, а что-то более глубокое, словно биологическая программа размножения дает сбой под напором иного, цифрового репликатора.