Теннесси Уильямс – Орфей спускается в ад (страница 58)

Ханна. Что ж, спасибо, угощусь, поскольку мои вы выбросили.

Шеннон. Хочу кое-что о вас сказать. Вы – леди, истинная и настоящая.

Ханна. Чем я заслужила от вас подобный комплимент?

Шеннон. Это не комплимент, это констатация факта, подмеченного несмотря на то, что я сейчас не способен увидеть что-либо, не касающееся напрямую меня. Вы вытащили пачку мексиканских сигарет, обнаружили, что осталось всего две штуки, вы не можете позволить себе купить свежую пачку даже этого дешевого сорта, так что приберегли их на потом. Верно?

Ханна. Верно до безжалостности, мистер Шеннон.

Шеннон. Но когда я попросил у вас закурить, вы, нисколько не колеблясь, протянули мне всю пачку.

Ханна. Не слишком ли вы раздуваете мелкий штришок?

Шеннон. Наоборот, дорогая, сдуваю огромную картину до мелкого штришка. (Шеннон подносит сигарету ко рту, но у него нет спичек. У Ханны они есть, и она дает ему прикурить.) Как вы научились зажигать спички на ветру?

Ханна. О, я научилась многим полезным мелочам. Жаль, что не могу чего-нибудь посущественнее.

Шеннон. Например?

Ханна. Например, помочь вам, мистер Шеннон…

Шеннон. Теперь я знаю, зачем приехал сюда!

Ханна. Встретиться с кем-то, кто умеет зажигать спички на ветру?

Шеннон (дрожащим голосом, опустив голову). Встретить кого-то, кто хотел бы мне помочь, мисс Джелкс… (Смущенно ерзает на стуле, не давая ей заметить слезы у него на глазах. Она пристально и нежно смотрит на него, как на своего дедушку.)

Ханна. Вы очень давно не встречали человека, который хотел бы вам помочь, или вы просто…

Шеннон. Я просто… что?

Ханна. Просто слишком были заняты борьбой с самим собой, чтобы замечать людей, которые хотели бы вам помочь, сколь бы малой помощь ни казалась? Я знаю, что люди часто и по множеству раз мучают друг друга, но иногда они друг друга знают и понимают, и если не окончательно ожесточились, то стараются помочь чем могут. А теперь помогите мне, пожалуйста. Присмотрите за Нонно, пока я принесу с веранды в пристройке акварели, потому что с минуты на минуту начнется гроза.

Он коротко и отрывисто кивает, после чего закрывает лицо руками. Она бормочет «спасибо», вскакивает с места и идет вдоль веранды. На полпути, когда на вершине холма разыгрывается гроза с громом и звуками надвигающегося дождя, Ханна оборачивается и смотрит на столик. Шеннон встает и подходит к Нонно.

Шеннон. Дедуля? Нонно? Давайте-ка встанем, пока нас не накрыло дождем.

Нонно. Что? Что?

Шеннон поднимает старика с кресла и ведет его вглубь веранды, пока Ханна бежит к пристройке. Мексиканцы быстро убирают со столика приборы, складывают его и прислоняют к стене. Шеннон и Нонно разворачиваются и смотрят на надвигающуюся грозу, словно храбрецы на расстрельную команду. Максин торопливо отдает приказания мексиканцам.

Максин. Pronto, pronto, muchachos! Pronto, pronto! Llevaros todas las cosas! Pronto, pronto! Recoge los platos. Apurate con el mantel![29]

Педро. Nos estamos danto prisa.[30]

Панчо. Que el chubasco lave los platos![31]

Немецкое семейство видит в грозе апофеоз оперы Вагнера. Оно поднимается из-за стола, когда мексиканцы подходят с него все убрать, и начинает воодушевленно петь. Гроза с белыми вспышками света похожа на налетающую на холм Коста-Верде гигантскую белую птицу. Появляется Ханна, прижимающая к груди акварели.

Шеннон. Собрали?

Ханна. Да, как раз вовремя. Вот ваш Бог, мистер Шеннон.

Шеннон (тихо). Да, я его вижу, слышу, узнаю́. А если ему это неизвестно, то пусть он поразит меня насмерть своей молнией.

Он отходит от стены к краю веранды, когда на пологую крышу опускается серебристая пелена дождя, завешивающая свет и затемняющая стоящие за ним фигуры. Теперь все серебристое и нежно блестящее. Шеннон подставляет руки дождю и вертит ими, словно пытаясь охладить. Затем складывает ладони чашечками, набирает в них воду и моет лоб. Дождь усиливается. Ветер доносит с берега звуки ксилофонов из кафе. Шеннон отнимает руки от горящего лба и простирает их сквозь серебристую пелену дождя, словно пытаясь до чего-то дотянуться. Видны лишь его простертые руки. Вспышка молнии высвечивает стоящих за спиной Шеннона и прижавшихся к стене Ханну и Нонно, а также свисающий с крыши погасший шаровидный светильник. Свет софита застывает на вытянутых руках Шеннона, пока медленно опускается занавес.

ПРИМЕЧАНИЕ. При постановке сценические эффекты не должны отстранять на второй план куда более важное – людей. Они не должны быть «эффектной концовкой». Тихая фоновая музыка ксилофонов должна звучать вплоть до того момента, пока в зале не включат свет для антракта.

Антракт

Действие третье

На веранде несколько часов спустя. Номера третий, четвертый и пятый тускло освещены изнутри. В третьем номере мы видим Ханну, в четвертом – Нонно. Снявший рубашку Шеннон сидит за столиком на веранде и пишет письмо епископу. Остальные столики сложены и прислонены к стене, Максин вешает на место снятый перед ужином гамак. Электричества по-прежнему нет, номера освещаются керосиновыми лампами. Небо совершенно чистое, почти полная луна заливает сцену серебристым светом, кажущимся еще более ярким от капель недавнего грозового дождя. Везде мокро – на полу веранды тут и там видны серебристые лужицы. На одном конце веранды горит дымарь, отгоняющий москитов, которые особенно свирепствуют после тропического ливня, когда стихает ветер.

Шеннон лихорадочно строчит письмо, то и дело прихлопывая москитов на своей голой груди. Он весь блестит от пота, все так же дышит, как бегун в конце дистанции, что-то бормочет себе под нос, иногда вдруг шумно вздыхая и запрокидывая назад голову, безумным взглядом смотрит в ночное небо. Ханна сидит у себя в номере за москитной сеткой на стуле с прямой спинкой, держа в руках книгу, но пристально глядит на Шеннона, словно ангел-хранитель. Волосы у нее распущены. У себя в номере Нонно раскачивается вперед-назад на краю узкой кровати, повторяя строки нового стихотворения за двадцать с чем-то лет, о котором точно знает, что оно последнее.

Из кафе на берегу то и дело долетают звуки музыки.

Максин. Пишешь проповедь на следующее воскресенье, преподобный?

Шеннон. Пишу очень важное письмо, Максин. (Дает понять, чтобы его не беспокоили.)

Максин. А кому, Шеннон?

Шеннон. Декану факультета богословия в Севани. (Максин снисходительно проговаривает про себя слово «Севани».) Да, и был бы тебе очень признателен, дорогая Максин, если бы ты отправила в город Педро или Панчо, чтобы письмо ушло завтра первой утренней почтой.

Максин. Ребята уже уехали в фургончике пить в кафе холодное пиво и тискать горячих девок.

Шеннон. Фред умер – и ему повезло…

Максин. Насчет Фреда – пойми меня правильно, милый. Мне его не хватает, однако мы не только перестали вместе спать, мы и разговаривать-то толком перестали, все только бурчали. Никаких ссор, никаких цапаний, но если мы за день пару раз что-то друг другу буркнули – то, считай, длинный разговор у нас состоялся.

Шеннон. Фред знал, что меня преследует призрак, ему и говорить ничего не надо было. Он порой взглянет на меня и скажет: «Ну, Шеннон, тебя призрак донимает».

Максин. Ну да, мы с Фредом дожили до того, что что-то бурчали друг другу.

Шеннон. Может, он решил, что ты превратилась в свинью, Максин.

Максин. Ха! Ты прекрасно знаешь, Шеннон, что Фред уважал меня, а я – Фреда. У нас просто, ну, сам знаешь, разница в возрасте была…

Шеннон. Так у тебя были Педро и Панчо.

Максин. Это работники. Они недостаточно меня уважают. Когда позволяешь работникам разводить с тобой вольности, они перестают тебя уважать, Шеннон. А это, ну, это… унизительно, когда тебя не уважают.

Шеннон. Тогда почаще езди в городских автобусах, чтобы мексиканцы тебя щипали и шлепали, или заставь герра Фаренкопфа тебя «уважать».

Максин. Ха! Ты меня убиваешь. В последнее время я подумываю все здесь продать и вернуться в Штаты, в Техас. Открыть кемпинг где-нибудь на шоссе неподалеку от большого города вроде Хьюстона или Далласа, сдавать номера бизнесменам, которым нужны уютные укромные уголки, чтобы после работы немного подиктовать симпатичным секретаршам, не умеющим ни на машинке печатать, ни стенографировать. Бесплатные ром-коко и ванные с биде. Думаю ввести в Штатах биде.

Шеннон. Максин, неужели у тебя жизнь этим и ограничивается?

Максин. И да, и нет, милый. Я прекрасно понимаю разницу между тем, чтобы кого-то любить, и тем, чтобы с кем-то спать – даже мне она ясна. (Шеннон начинает привставать.) Мы оба достигли той точки, когда нужно определиться с тем, что нам от жизни нужно… Пусть даже не на высшем уровне.

Шеннон. Гнить не желаю.

Максин. И не будешь. Я тебе не дам! Я знаю, как ты устроен. Помню один из твоих разговоров с Фредом на этой самой веранде. Ты ему объяснял, как начались все твои проблемы. Рассказал, как мама, твоя мама, отправляла тебя спать, когда тебе спать еще не хотелось, и ты предавался утехам маленьких мальчиков, сам себя ублажал. Однажды она застала тебя за этим занятием и как следует отшлепала щеткой для волос, поскольку, по ее словам, ей пришлось тебя наказать, дабы Бог не наказал тебя за это строже.

Шеннон. Я рассказывал это Фреду!

Максин. Да, но я слышала весь ваш разговор. Ты сказал, что любил Бога и маму, так что бросил эти шалости ради них, но они остались твоей тайной страстью, и ты затаил тайное зло на Бога и на маму, из-за того что тебе пришлось это бросить. Поэтому ты отыгрался на Боге, читая атеистические проповеди, и на маме, начав спать с молоденькими девчонками.