В ее отце внезапно просыпается былая горделивость. Глядя на свою красавицу-дочь, он становится почти величественным. Как только темнокожий слуга уходит в дом, он приближается к ней с почтительностью пожилого придворного, подходящего к принцессе крови или инфанте. Важно рассматривать его отношение к ней не как тягу престарелого ловеласа, а как естественное чувство любого пожилого отца к красавице-дочери, напоминающей ему покойную жену, которая влекла его, когда он был ровесником дочери.
В этот момент может вступить величественная музыка вроде Моцарта, напоминающая придворный танец. Выложенная плитами терраса может напоминать паркетный пол бального зала, а движения актеров – величественные и строгие движения придворного танца тех времен. Но если используется этот эффект, он должен быть лишь намекающим. Следует воздерживаться от перехода к «стилизации».
Босс Финли. А ты все такая же красивая.
Хевенли. Разве, папа?
Босс Финли. Конечно, красивая. Глядя на тебя, никто бы и не подумал…
Хевенли (со смехом). Наверное, бальзамировщики так хорошо надо мной поработали, папа…
Босс Финли. Перестань так говорить. (Затем, увидев Чарльза.) Иди обратно в дом! (Звонит телефон.)
Чарльз. Слушаюсь, сэр, я только…
Босс Финли. Иди в дом! Если это меня, то я дома только для губернатора штата и для президента шельфовой нефтяной корпорации.
Чарльз (за сценой). Это опять мисс Хевенли.
Босс Финли. Скажи, что ее нет.
Чарльз. Извините, ее нет дома.
Хевенли отходит вглубь сцены к низкому парапету или волнорезу, отделяющему дворик и лужайку от берега. Начинают сгущаться сумерки. Фонарик у двери призрачно высвечивает почти романтическую картину: Хевенли останавливается у богато украшенной вазы с высоким папоротником, с которого соленый морской ветер сдул почти все листья. Босс Финли смущенно идет за ней.
Босс Финли. Дорогая, ты в присутствии людей говоришь и делаешь такие вещи, словно забывая, что уши даны людям для того, чтобы слышать, а языки – чтобы повторять услышанное. И поэтому становишься предметом разговоров.
Хевенли. Чего, папа?
Босс Финли. Предметом пересудов и сплетен, которые могут навредить той миссии, которую…
Хевенли. Папа, не надо речей, произносимых «Гласом Божьим». Было время, когда ты мог меня спасти, если бы разрешил выйти замуж за все еще молодого и чистого парня. Но вместо этого ты выставил его из города, выбросил прочь из Сент-Клауда. А когда он вернулся, ты увез из Сент-Клауда меня и попытался силком выдать за какого-то пятидесятилетнего толстосума, от которого тебе было что-то надо…
Босс Финли. Слушай, дорогая…
Хевенли. А потом за другого, третьего… От них всех тебе было что-то надо… Я исчезла, и поэтому Чанс уехал. Пытался пробиться наверх, сделаться таким же, как те большие шишки, с которыми ты через меня хотел породниться. Он уехал. И пытался. Нужные двери не открывались, и он толкался в сомнительные двери… Папа, ты женился по любви, так почему же ты не позволил и мне поступить так же, пока я была еще жива, а парень был еще чистым и неиспорченным?
Босс Финли. Ты упрекаешь меня за?..
Хевенли. Да, папа, упрекаю. Ты женился по любви, а мне этого не позволил, и хотя ты и поступил так, еще и маме сердце разбил. Мисс Люси была твоей любовницей…
Босс Финли. Кто такая мисс Люси?
Хевенли. Ой, папа, она была твоей любовницей задолго до маминой смерти. А мама лишь обеспечивала тебе благопристойный фасад. Можно я пойду в дом, папа?
Босс Финли. Нет, нет, пока мы не закончим разговор. Какие жуткие, ужасные вещи говорит моя крошка… (Обнимает ее.) Завтра, завтра утром, когда на Светлой седмице начнутся распродажи, я отправлю тебя в город с мотоциклетным эскортом, прямо в «Мезон Бланш». Когда приедешь в магазин, иди прямиком в офис мистера Харви Петри и скажи, чтобы он открыл тебе неограниченный кредит. Потом иди и ни в чем себе не отказывай, словно собираешь приданое перед свадьбой с принцем Монако… Купи себе полный гардероб, включая меха. Пусть лежат до зимы. Платья? Три, четыре, пять, самые роскошные. Туфли? Да сколько душе угодно. Не одну шляпку, а дюжину. Недавно я хорошо заработал на продаже прав на подводное бурение нефтяных скважин и хочу, дорогая, чтобы ты купила себе драгоценности. Так, по этому поводу скажи Харви, чтобы он мне позвонил. Или еще лучше – может, мисс Люси поможет тебе выбрать. Когда дело касается камушков, она становится хитрой и расчетливой, что твоя крыса – этого у нее не отнять… Где я купил булавку, которую подарил твоей маме? Помнишь булавку, которую я ей купил? Последний мой ей подарок перед смертью… Когда я покупал булавку, я знал, что она умирает, и купил булавку за пятнадцать тысяч долларов только для того, чтобы она подумала, что выздоровеет… Когда я заколол булавку на ее ночной рубашке, бедняжка расплакалась. Спросила: «Господи, Босс, зачем умирающей такой огромный бриллиант?» А я ответил: «Дорогая, посмотри на ценник. Что там написано? Видишь пять цифр? Единицу, пятерку и три ноля? А теперь подумай дорогая, – говорю я ей. – Если бы ты умирала, если бы не было шансов, потратил бы я пятнадцать тысяч на булавку, чтобы заколоть ею саван? Ха-ха-ха». И она тоже рассмеялась. Потом села на постели, повеселела, как птичка, с бриллиантовой булавке на рубашке весь день принимала гостей, болтала с ними и смеялась. А к полуночи умерла, а булавка так и осталась у нее на рубашке. И до самой последней минуты верила, что бриллианты – вовсе не доказательство и что она не умирает. (Выходит на террасу, снимает халат и начинает надевать смокинг.)
Хевенли. Ты ее с булавкой и похоронил?
Босс Финли. С булавкой похоронил? Да нет же. Я наутро отнес ее обратно в ювелирный магазин.
Хевенли. Выходит, она не стоила тебе пятнадцати тысяч долларов.
Босс Финли. Да какое мне было дело? Я человек не мелочный. Да я бы бровью не повел, если бы она мне миллион стоила… если бы миллион тогда у меня был. Одна улыбка твой мамы в тот день, когда она умерла, стоила бы всех денег мира.
Хевенли. Похоже, это очень ярко доказывает, что у тебя все-таки большое и щедрое сердце.
Босс Финли. Да кто бы сомневался? Кто? Кто? (Смеется.)
Хевенли начинает смеяться, затем истерически вскрикивает. Идет в сторону дома. Босс Финли бросает трость и хватает ее за руку.
Погоди минутку, детка. Погоди, погоди. Послушай меня, я тебе кое-что скажу. На прошлой неделе в Нью-Бетесде, когда я говорил об угрозе десегрегации для благочестивых белых женщин Юга, какой-то клакер крикнул из толпы: «Эй, Босс Финли, а как насчет твоей собственной дочери? Как насчет операции, которую ей сделали в Сент-Клауде в больнице имени Томаса Дж. Финли? Она надела траур по аппендиксу?» И тот же клакер, тот же вопрос, когда я выступал в «Колизее» в столице штата.
Хевенли. И что ты ему ответил?
Босс Финли. Его и там, и там вывели из зала, а на улице немного помяли.
Хевенли. Папа, это иллюзия власти.
Босс Финли. Это не иллюзия, это настоящая власть.
Хевенли. Папа, мне очень жаль, что эта операция доставляет тебе столько неприятностей, но можешь ли ты представить, как себя чувствовала я, когда узнала, что скальпель доктора Джорджа Скаддера вырезал из меня молодость и превратил меня в бездетную старуху? Иссохшую, холодную и бесплодную. Мне казалось, что когда с залива дует ветер, я глухо стучу, как иссохшая мертвая лоза. Папа, я больше не стану доставлять тебе неприятности. Если меня пустят, если примут, я уйду в монастырь.
Босс Финли (кричит). Ни в какой монастырь ты не уйдешь! Это протестантский штат, и уход дочери в монастырь поломает всю мою политическую карьеру. О, я знаю, что ты приняла мамину веру, потому что в глубине души всегда хотела делать все мне наперекор. Так вот, нынче вечером я буду выступать перед членами клуба «Молодежь за Тома Финли» в бальном зале отеля «Роял Палмс». Мою речь будут транслировать по национальному телевидению, и ты, деточка, войдешь в зал под ручку со мной. Наденешь белоснежное платье, символизирующее девственность, на одном плече у тебя будет значок клуба «Молодежь за Тома Финли», а на другом – бутоньерка с лилиями. И будешь стоять со мной на трибуне. Ты – по одну руку, а Том-младший – по другую, и все для того, чтобы искоренить любые слухи о твоей испорченности. И будешь улыбаться гордой и счастливой улыбкой, будешь смотреть на толпу гордым и радостным взглядом. Глядя на тебя, всю в белом, на воплощение девственной чистоты, никто не посмеет повторять или верить грязным сплетням, которые о тебе распускают. Я очень рассчитываю на эту кампанию, которая привлечет молодых избирателей в ряды участников крестового похода, который я возглавляю. Я единственный, кто стоит между Югом и черными днями Реконструкции южных штатов после Гражданской войны. А вы вместе с Томом-младшим будете стоять рядом со мной на трибуне в огромном зеркальном бальном зале как яркие примеры белой южной молодежи, которой угрожает опасность.
Хевенли (с вызовом). Папа, я не стану этого делать.
Босс Финли. Я не спросил, станешь ли, я сказал – сделаешь.
Хевенли. Предположим, что я откажусь.
Босс Финли. Тогда не сделаешь, только и всего. Не сделаешь, так не сделаешь. Но будут последствия, которые тебе вряд ли понравятся. (Звонит телефон.) Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд.
